ую.
Тогда сейчас, чтобы этого не допустить, явился немец или еврей из-за
буфета и начинает его стыдить по-французски, а он, когда до денег дошло, уже
не хочет затруднять себя по-французски, а высунул вперед кукиш и по-немецки
спрашивает:
"Это хабензи гевидел?"
"То есть, значит, вы не хотите платить?"
"Нет, - говорит, - подавай мне счет!"
А когда подали счет, так он не принимает:
- Тут, - говорит, - все присчитано. Проверяет.
- Что это писано: "салат с агмарами" - я это не требовал... "Огурцы
капишоны" - не было их.
Еврей ему уж по-русски говорит:
"Помилуйте, как же не было! Ведь этак можно сказать, что и ничего не
было подано".
"Нет, - говорит, - этак со мной не разговаривать! Я что видел на столе,
за то плачу. Вот я вижу, что на столе лежит рыба-фиш, - и изволь бери за нее
шиш, я за нее плачу, а суп братаньер здесь не был, и ты его приписал, и я не
плачу.
"Да какой суп братаньер?.. про него и не писано".
"Ну, все равно, ты другое приписал". - И так заспорил - что хочешь с
ним делай, он ни гроша не платит.
Я говорю этому хозяину:
"Сделайте милость, теперь его оставьте... ведь это он только теперь
этак... а завтра пришлите ему в кладовую счет... он вообще господин очень
хороший".
А еврей отвечает:
"Мы знаем, что он вообще господин очень хороший, но только зачем он
такой дурной платить!"
Однако выпустили. Думаю, наконец с миром изыдем, ан нет: в швейцарской
захотел было что-то дать швейцару из мелочи и заспорил:
"Не мои калоши, - говорит, - мне подали: мои были на пятаках с
набалдашниками!"
Шумел, шумел и всю мелочь опять назад в карман сунул, и ничего не дал,
и уехал.
На воздухе дремать стал и впросоньях все крестится и твердит:
"сан-петь, сан-петь".
Я его все потрогиваю - как бы он не умер, - он и очнулся.
"Я, - говорю, - испугалась, чтобы ты не умер".
"И я, - говорит, - испугался: мне показалось, что у меня туз и дама
сам-пик и король сам-бубен..."
"Эге! - думаю, - батюшка: вон ты уж как залепетал!"
"Высуньтесь, - говорю, - вы, Николай Иванович, в окошко - вам свежесть
воздуха пойдет".
Он высунулся, и подышал, и говорят:
"Да, теперь хорошо... теперь уже нет фимиазмы. Значит, все
фортепьянщики проехали... и вон мелочные лавочки уж открывают. Утро,
благослови господи! Теперь постанов вопроса такой, что ты вылезай вон и
ступай домой, а я один за заставу в простой трактир чай пить поеду".
Я говорю:
"Отчего же не дома пить чай?
"Нет, нет, нет, - отвечает, - что ты за домашний адвокат, я за заставу
хочу и буду там ждать профессора: я с ним теперь об Арии совсем другой
постанов вопроса сделаю".
"А как же, - говорю, - письмо подписать?"
А он меня - к черту.
Я даже заплакала, потому что как же быть? Все, что я претерпела,
значит, хинью пошло. Начинаю его упрашивать, даже руку поцеловала, а он хоть
бы что!
"Не задерживай, - говорит, - вот тебе рубль, иди в мелочную лавку,
пускай за меня лавочник подпишет: они это действуют".
А сам меня вон из кареты пихает.
Я и высела и вошла в лавочку. Лавочник крестится, говорит: "Первая
покупательница, господи благослови", - а подписать за Николая Ивановича не
согласился. Говорит: "Конечно, это дело пустое, но мы нынче полиции
опасаемся и даже чернил в лавке
Тогда сейчас, чтобы этого не допустить, явился немец или еврей из-за
буфета и начинает его стыдить по-французски, а он, когда до денег дошло, уже
не хочет затруднять себя по-французски, а высунул вперед кукиш и по-немецки
спрашивает:
"Это хабензи гевидел?"
"То есть, значит, вы не хотите платить?"
"Нет, - говорит, - подавай мне счет!"
А когда подали счет, так он не принимает:
- Тут, - говорит, - все присчитано. Проверяет.
- Что это писано: "салат с агмарами" - я это не требовал... "Огурцы
капишоны" - не было их.
Еврей ему уж по-русски говорит:
"Помилуйте, как же не было! Ведь этак можно сказать, что и ничего не
было подано".
"Нет, - говорит, - этак со мной не разговаривать! Я что видел на столе,
за то плачу. Вот я вижу, что на столе лежит рыба-фиш, - и изволь бери за нее
шиш, я за нее плачу, а суп братаньер здесь не был, и ты его приписал, и я не
плачу.
"Да какой суп братаньер?.. про него и не писано".
"Ну, все равно, ты другое приписал". - И так заспорил - что хочешь с
ним делай, он ни гроша не платит.
Я говорю этому хозяину:
"Сделайте милость, теперь его оставьте... ведь это он только теперь
этак... а завтра пришлите ему в кладовую счет... он вообще господин очень
хороший".
А еврей отвечает:
"Мы знаем, что он вообще господин очень хороший, но только зачем он
такой дурной платить!"
Однако выпустили. Думаю, наконец с миром изыдем, ан нет: в швейцарской
захотел было что-то дать швейцару из мелочи и заспорил:
"Не мои калоши, - говорит, - мне подали: мои были на пятаках с
набалдашниками!"
Шумел, шумел и всю мелочь опять назад в карман сунул, и ничего не дал,
и уехал.
На воздухе дремать стал и впросоньях все крестится и твердит:
"сан-петь, сан-петь".
Я его все потрогиваю - как бы он не умер, - он и очнулся.
"Я, - говорю, - испугалась, чтобы ты не умер".
"И я, - говорит, - испугался: мне показалось, что у меня туз и дама
сам-пик и король сам-бубен..."
"Эге! - думаю, - батюшка: вон ты уж как залепетал!"
"Высуньтесь, - говорю, - вы, Николай Иванович, в окошко - вам свежесть
воздуха пойдет".
Он высунулся, и подышал, и говорят:
"Да, теперь хорошо... теперь уже нет фимиазмы. Значит, все
фортепьянщики проехали... и вон мелочные лавочки уж открывают. Утро,
благослови господи! Теперь постанов вопроса такой, что ты вылезай вон и
ступай домой, а я один за заставу в простой трактир чай пить поеду".
Я говорю:
"Отчего же не дома пить чай?
"Нет, нет, нет, - отвечает, - что ты за домашний адвокат, я за заставу
хочу и буду там ждать профессора: я с ним теперь об Арии совсем другой
постанов вопроса сделаю".
"А как же, - говорю, - письмо подписать?"
А он меня - к черту.
Я даже заплакала, потому что как же быть? Все, что я претерпела,
значит, хинью пошло. Начинаю его упрашивать, даже руку поцеловала, а он хоть
бы что!
"Не задерживай, - говорит, - вот тебе рубль, иди в мелочную лавку,
пускай за меня лавочник подпишет: они это действуют".
А сам меня вон из кареты пихает.
Я и высела и вошла в лавочку. Лавочник крестится, говорит: "Первая
покупательница, господи благослови", - а подписать за Николая Ивановича не
согласился. Говорит: "Конечно, это дело пустое, но мы нынче полиции
опасаемся и даже чернил в лавке