бирался и двадцать раз говорил купальщику Титу:
проверни ты мне, Тит милосердный, для меня щелочку в тот нумер. Он, дурак,
все начальства боялся; но я полицейскому солдату, что у будки на часах
стоит, это поручил, он и провернул, и прекрасно, каналья, провернул: сделал,
знаешь, этакую щелочку и вставной сучок... Немец бы этого ни за что не
сделал.
Молчанов. Где немцу!
Колокольцов. Да ты, я знаю, ты западник и этому не сочувствуешь!
(Хватаясь за карман.) Ах, господи ты мой! твержу: западник, западник, а сам
и позабыл сказать тебе, зачем я к тебе пришел... Какую мне, брат, Фирс
Григорьич новость сообщил про наших славянских братьев! Я тебе скажу, я
чувствую, что я с большим бы удовольствием катнул посмотреть на наших
славянских братьев.
Молчанов. Ты, гляди, ты это не на компрессики ли с ленточками
посмотреть в Петербурге хочешь?
Колокольцов. Н-нет! Как можно! Нет, я ведь в прошлом году не мог
собраться посмотреть своих заатлантических братьев: денег не было. Неужто ж
я и этих не увижу? Я еще никогда не видал славянских братьев! Канунникш
видел их, да ничего рассказать не умеет: как греки, говорит, на греков
похожи... (Замечает у окна оброненную Минуткою перчатку, бросается и
поднимает ее.) А это кто у тебя, милый, рукавчики-то теряет? Кто это, милый,
был у тебя?
Молчанов (всматриваясь). Это Минутка у меня был: за лечебником заходил.
Колокольцов. Минутка заходил на минутку, ха-ха-ха! - я давно сделал
этот каламбур. "Минутка, пожалуйте на минутку", Он за это не сердится. Он
преуморительный ляшок. Я, впрочем, не знаю, какого ты теперь мнения о
поляках?
Молчанов. Да никакого больше.
Колокольцов. А нет, ты не шутя скажи, что они такое, по-твоему?
Молчанов (шутя). Черт их знает: помесь жида с французом,
Колокольцов. О-о-о-о! Нет, это, милый, не годится. Жид, чистый и
мешаный, все держатся одной политики:
Мне в глаза наплюй,
По лицу отдуй,
По щекам трезвонь,
Лишь карман не тронь:
В нем чувствительность,
Раздражительность.
А у поляков... у них есть что-то такое этакое... рыцарское... это... это,
как тебе сказать, этакое все... у них вместе... дерзость и мерзость.
Молчанов. Похвалил!
Колокольцов. Да; но я говорю, что они все-таки амюзантная нация. Я не
люблю, когда против них возбуждается эта ненависть. Это не в нашем
характере. Разумеется, я говорю это не как голова; как голова я, конечно,
где следует, иначе скажу, - но я это как русский человек говорю, как я
чувствую. Я ничего не имею против поляков. Ты помнишь в Вене, что сделал
один поляк с нашим русским? - дал ему одну брошюрку прочитать против
австрийского правительства, а того бац ночью и обыскали. С тем лихорадка
сделалась, чуть с ума не сошел от страху, что сошлют. Но этот поляк пришел и
говорит: не бойтесь, говорит, это я, говорит, на вас наслал, потому что нам
нужно было отвлечь внимание полиции от одного своего дела; я, говорит, и
написал анонимное письмо, что у вас есть подозрительные бумаги... Ведь
этакая верткая каналья!
Молчанов. Да уж чего еще не каналья!
Колокольцов. Но как ловко-то и в то же время ведь и совершенно
безвредно! Ах, д
проверни ты мне, Тит милосердный, для меня щелочку в тот нумер. Он, дурак,
все начальства боялся; но я полицейскому солдату, что у будки на часах
стоит, это поручил, он и провернул, и прекрасно, каналья, провернул: сделал,
знаешь, этакую щелочку и вставной сучок... Немец бы этого ни за что не
сделал.
Молчанов. Где немцу!
Колокольцов. Да ты, я знаю, ты западник и этому не сочувствуешь!
(Хватаясь за карман.) Ах, господи ты мой! твержу: западник, западник, а сам
и позабыл сказать тебе, зачем я к тебе пришел... Какую мне, брат, Фирс
Григорьич новость сообщил про наших славянских братьев! Я тебе скажу, я
чувствую, что я с большим бы удовольствием катнул посмотреть на наших
славянских братьев.
Молчанов. Ты, гляди, ты это не на компрессики ли с ленточками
посмотреть в Петербурге хочешь?
Колокольцов. Н-нет! Как можно! Нет, я ведь в прошлом году не мог
собраться посмотреть своих заатлантических братьев: денег не было. Неужто ж
я и этих не увижу? Я еще никогда не видал славянских братьев! Канунникш
видел их, да ничего рассказать не умеет: как греки, говорит, на греков
похожи... (Замечает у окна оброненную Минуткою перчатку, бросается и
поднимает ее.) А это кто у тебя, милый, рукавчики-то теряет? Кто это, милый,
был у тебя?
Молчанов (всматриваясь). Это Минутка у меня был: за лечебником заходил.
Колокольцов. Минутка заходил на минутку, ха-ха-ха! - я давно сделал
этот каламбур. "Минутка, пожалуйте на минутку", Он за это не сердится. Он
преуморительный ляшок. Я, впрочем, не знаю, какого ты теперь мнения о
поляках?
Молчанов. Да никакого больше.
Колокольцов. А нет, ты не шутя скажи, что они такое, по-твоему?
Молчанов (шутя). Черт их знает: помесь жида с французом,
Колокольцов. О-о-о-о! Нет, это, милый, не годится. Жид, чистый и
мешаный, все держатся одной политики:
Мне в глаза наплюй,
По лицу отдуй,
По щекам трезвонь,
Лишь карман не тронь:
В нем чувствительность,
Раздражительность.
А у поляков... у них есть что-то такое этакое... рыцарское... это... это,
как тебе сказать, этакое все... у них вместе... дерзость и мерзость.
Молчанов. Похвалил!
Колокольцов. Да; но я говорю, что они все-таки амюзантная нация. Я не
люблю, когда против них возбуждается эта ненависть. Это не в нашем
характере. Разумеется, я говорю это не как голова; как голова я, конечно,
где следует, иначе скажу, - но я это как русский человек говорю, как я
чувствую. Я ничего не имею против поляков. Ты помнишь в Вене, что сделал
один поляк с нашим русским? - дал ему одну брошюрку прочитать против
австрийского правительства, а того бац ночью и обыскали. С тем лихорадка
сделалась, чуть с ума не сошел от страху, что сошлют. Но этот поляк пришел и
говорит: не бойтесь, говорит, это я, говорит, на вас наслал, потому что нам
нужно было отвлечь внимание полиции от одного своего дела; я, говорит, и
написал анонимное письмо, что у вас есть подозрительные бумаги... Ведь
этакая верткая каналья!
Молчанов. Да уж чего еще не каналья!
Колокольцов. Но как ловко-то и в то же время ведь и совершенно
безвредно! Ах, д