Мякишев. Да ты общественный человек, или тебя под крапивой индюшка
высидела?
Колокольцов. Да, да! ты ведь не Фридрих Великий, чтоб каждому жареную
курицу мог к обеду доставить. Да и тот не доставил.
Молчанов. Извольте разбирать, пожалуйста: то социалист, то Фридрих
Великий.
Мякишев. А больше всего, скажу я тебе, зять, ты шут.
Молчанов. Как это шут?
Мякишев. А так шут, коли ты на общую долю даешь, что еще самому
годящее. Можно пожертвовать, кто говорит, мало ли купцы на что жертвуют, да
только ведь жертвуют, так с умом жертвуют, с выгодой: или для ордена, либо
что совсем нестоющее. А ты, накося, от себя рвешь, да на мир заплаты шьешь.
Колокольцов. Да; ведь именно прежде всего все мы, друг мой, мы
общественные люди... Мы этим должны гордиться. Но мы несвободны - это самое
первое... мы должны других слушаться... это наше коренное, наше русское...
славянское...
Молчанов. Отстань ты от меня, пожалуйста, с твоим и с русским и с
славянским! Говори, в чем дело?
Мякишев. А в том дело, что как ты по-своему, по-ученому полагаешь:
может ли тебе общество затрещину дать?
Молчанов. Как это затрещину дать?
Мякишев. Так, взять да и вышвырнуть. Не надо, мол, нам, дуракам, такого
умника. Не знаешь, как из общества исключают? Приговор напишут, да и
выключат.
Колокольцов. Общественный, душа моя, суд. Общество в этом
неограниченно. Я затем к тебе и пришел сегодня.
Молчанов. Ты пришел затем, чтобы сказать, что полицеймейстершу голую
видел.
Колокольцов (недовольно). Совсем не то! Это... мм-м... это другое... Я
пришел потому, что сегодня утром все наши первые фабриканты - Иван Петрович
Канунников, Матвей Иванович Варенцов и Илья Сергеич Гвоздев - подали мне
бумагу, что ты своими распоряжениями злонамеренно действуешь в подрыв нашей
фабричной промышленности, и просят тебя ограничить. Я вот зачем пришел.
Молчанов. Ты, Иван Николаич, в эту минуту мне напоминаешь того
анекдотического бурмистра, который начинал свое письмо барину с извещения,
что в его имении все, слава богу, благополучно, а под конец прибавлял, что
только хлеб градом выбило, скот подох да деревня сгорела. Что ж ты мне здесь
торочишь про полицеймейстершу, про атлантических братии, про славянских
братии, а не скажешь, что против меня затевают мои русские братия?
Колокольцов. Да ведь я к этому ж и вел, душа моя, когда говорил с тобой
про Фирса. Я говорил, что он удивителен... я не могу сказать: оригинален, а
именно удивителен. Как бы о нем что ни говорили, но я должен отдать ему
справедливость, что он владеет удивительной силой убеждения. Как он ловко
основал все это! Вот как это у него написано. (Вынимает бумажку и читает.)
Мм... м... м... да вот! "Такие несоразмерные надбавки задельной платы в
подрыв другим фабрикантам невозможны со стороны человека, радеющего о своих
пользах и выгодах, а свойственны лишь расточителю, стремящемуся предать свое
наследственное имущество чрез свою расточительность последнему разорению и
окончить банкротством, которую рель общество обязано предупредить и
отвратить, сколь в видах сохранения общественного кредита, столь же и для
того, дабы семейство сего расточителя, доведенное им до нищенства, не
осталось на руках и на попечении общества. А что Иван Молчанов есть
расточитель, то сему, кроме сказанного,
высидела?
Колокольцов. Да, да! ты ведь не Фридрих Великий, чтоб каждому жареную
курицу мог к обеду доставить. Да и тот не доставил.
Молчанов. Извольте разбирать, пожалуйста: то социалист, то Фридрих
Великий.
Мякишев. А больше всего, скажу я тебе, зять, ты шут.
Молчанов. Как это шут?
Мякишев. А так шут, коли ты на общую долю даешь, что еще самому
годящее. Можно пожертвовать, кто говорит, мало ли купцы на что жертвуют, да
только ведь жертвуют, так с умом жертвуют, с выгодой: или для ордена, либо
что совсем нестоющее. А ты, накося, от себя рвешь, да на мир заплаты шьешь.
Колокольцов. Да; ведь именно прежде всего все мы, друг мой, мы
общественные люди... Мы этим должны гордиться. Но мы несвободны - это самое
первое... мы должны других слушаться... это наше коренное, наше русское...
славянское...
Молчанов. Отстань ты от меня, пожалуйста, с твоим и с русским и с
славянским! Говори, в чем дело?
Мякишев. А в том дело, что как ты по-своему, по-ученому полагаешь:
может ли тебе общество затрещину дать?
Молчанов. Как это затрещину дать?
Мякишев. Так, взять да и вышвырнуть. Не надо, мол, нам, дуракам, такого
умника. Не знаешь, как из общества исключают? Приговор напишут, да и
выключат.
Колокольцов. Общественный, душа моя, суд. Общество в этом
неограниченно. Я затем к тебе и пришел сегодня.
Молчанов. Ты пришел затем, чтобы сказать, что полицеймейстершу голую
видел.
Колокольцов (недовольно). Совсем не то! Это... мм-м... это другое... Я
пришел потому, что сегодня утром все наши первые фабриканты - Иван Петрович
Канунников, Матвей Иванович Варенцов и Илья Сергеич Гвоздев - подали мне
бумагу, что ты своими распоряжениями злонамеренно действуешь в подрыв нашей
фабричной промышленности, и просят тебя ограничить. Я вот зачем пришел.
Молчанов. Ты, Иван Николаич, в эту минуту мне напоминаешь того
анекдотического бурмистра, который начинал свое письмо барину с извещения,
что в его имении все, слава богу, благополучно, а под конец прибавлял, что
только хлеб градом выбило, скот подох да деревня сгорела. Что ж ты мне здесь
торочишь про полицеймейстершу, про атлантических братии, про славянских
братии, а не скажешь, что против меня затевают мои русские братия?
Колокольцов. Да ведь я к этому ж и вел, душа моя, когда говорил с тобой
про Фирса. Я говорил, что он удивителен... я не могу сказать: оригинален, а
именно удивителен. Как бы о нем что ни говорили, но я должен отдать ему
справедливость, что он владеет удивительной силой убеждения. Как он ловко
основал все это! Вот как это у него написано. (Вынимает бумажку и читает.)
Мм... м... м... да вот! "Такие несоразмерные надбавки задельной платы в
подрыв другим фабрикантам невозможны со стороны человека, радеющего о своих
пользах и выгодах, а свойственны лишь расточителю, стремящемуся предать свое
наследственное имущество чрез свою расточительность последнему разорению и
окончить банкротством, которую рель общество обязано предупредить и
отвратить, сколь в видах сохранения общественного кредита, столь же и для
того, дабы семейство сего расточителя, доведенное им до нищенства, не
осталось на руках и на попечении общества. А что Иван Молчанов есть
расточитель, то сему, кроме сказанного,