оим, потому что один вид его меня в
бешенство приводит. Я не могу вспомнить, глядя на этого человека, как он в
восемь лет выучил меня пить сладкую водку, в десять горькую, а в пятнадцать
ром и шампанское, как сам он у себя на квартире сажал мне на колени
француженок да танцовщиц; как я в его же глазах двенадцатилетним мальчиком
резал штоссы и он за меня расплачивался... Уезжал он - я уже сам по его
стопам ходил в праздники к этим танцовщицам и француженкам, проигрывал им;
поил их; вексели им давал... Меня пороть надо было, а воспитателя повесить,
а его все нахвалиться не могли. Хвалили! За что ж хвалили? Что с голоду не
морил да в нанку не одевал? а он душу мою одевал в лохмотья. (Помолчав.)
Остальное все идет сплошная мерзость: в двадцать лет боязнь потерять праео
на имение ведет меня к женитьбе на девушке, к которой не чувствовал никакой
привязанности; потом три года шлянья с своею тоской за границею; и когда б
не открыл мне глаз Дробадонов, когда б он не поставил меня на нынешний путь,
я был бы, верно, и теперь прежним поганцем и до сих пор довел бы уж мои дела
до состояния, которого нельзя б было поправить. Так видите ли, как счеты-то
мои с Фирсом длинны и как я хорошо их знаю.
Минутка. О состоянии, Иван- Максимович, еще не беспокойтесь. Конечно,
без состояния человек все равно что не человек; но вы... ваше состояние еще
дай бог всякому. Вы все-таки самый богатый фабрикант в целом крае.
Молчанов. Ох боже мой! вы все о состоянии! Помилосердствуйте! На что
мне жаловаться! У нас на Руси есть люди, которым тузами, капиталистами бы
быть, а они у своих благодетелей приказчиками или кучерами служат, либо еще
хуже того: папиросы в веселых домах гостям подают, да не жалуются. Нам это в
глупость нашу ставят? думают, что мы уж и обиды чувствовать неспособны!..
Нет!.. (ударяя себя в грудь) чувствуем мы ее... чувствуем... так чувствуем,
что, может быть, если бы об этом, о чем мы говорим с вами, на народе вслух
заговорить, так тысячи сердец об самые ребра в грудях стукнулись бы... да не
звери мы, чтобы место любить, и не шуты, чтобы на ветер жаловаться... (тихо)
потому что и своей вины каждый из нас тоже в этом долю видит! Что Фирс! Фирс
прах, ходящий на двух лапках; а вот то, среди чего этот Фирс вырос, - это
ничтожество, это холопство... это равнодушье... с которым приходится
сживаться, которое приходится терпеть, - вот что, вот что непереносно!
Нет... я не могу говорить об этом...
Минутка. Вы успокойтесь, Иван Максимыч! Я только ведь хотел вас
предупредить... хотел сказать вам, чтобы вы... были осторожнее...
Молчанов. Благодарю вас. (Дает руку). Не думайте обо мне: я не боюсь
врагов; я себя одного боюсь.
Минутка. Прощайте же, Иван Максимыч.
Молчанов. До свиданья.
Минутка идет к окну.
(Улыбаясь.) Неужто вы опять через окно?
Минутка. А что ж вы думаете?.. Э! чтоб вы знали, право, так лучше.
Молчанов. Да что вы, бог с вами! Что за охота! Будто я чужой какой!
будто вы не могли зайти ко мне просто по какому-нибудь своему делу!
Минутка. Ох, Иван Максимыч! ох, Иван Максимыч! Как вы плохо еще его
знаете! Фирс не то, что на земле есть, а что под землею-то, и то он на семь
аршин вглубь видит.
Молчанов. О, да бог с вами! Стоит ли он того, чтобы о нем постоянно
думать! Но если вы уж непременно желаете делать секрет из вашего визита, то
бешенство приводит. Я не могу вспомнить, глядя на этого человека, как он в
восемь лет выучил меня пить сладкую водку, в десять горькую, а в пятнадцать
ром и шампанское, как сам он у себя на квартире сажал мне на колени
француженок да танцовщиц; как я в его же глазах двенадцатилетним мальчиком
резал штоссы и он за меня расплачивался... Уезжал он - я уже сам по его
стопам ходил в праздники к этим танцовщицам и француженкам, проигрывал им;
поил их; вексели им давал... Меня пороть надо было, а воспитателя повесить,
а его все нахвалиться не могли. Хвалили! За что ж хвалили? Что с голоду не
морил да в нанку не одевал? а он душу мою одевал в лохмотья. (Помолчав.)
Остальное все идет сплошная мерзость: в двадцать лет боязнь потерять праео
на имение ведет меня к женитьбе на девушке, к которой не чувствовал никакой
привязанности; потом три года шлянья с своею тоской за границею; и когда б
не открыл мне глаз Дробадонов, когда б он не поставил меня на нынешний путь,
я был бы, верно, и теперь прежним поганцем и до сих пор довел бы уж мои дела
до состояния, которого нельзя б было поправить. Так видите ли, как счеты-то
мои с Фирсом длинны и как я хорошо их знаю.
Минутка. О состоянии, Иван- Максимович, еще не беспокойтесь. Конечно,
без состояния человек все равно что не человек; но вы... ваше состояние еще
дай бог всякому. Вы все-таки самый богатый фабрикант в целом крае.
Молчанов. Ох боже мой! вы все о состоянии! Помилосердствуйте! На что
мне жаловаться! У нас на Руси есть люди, которым тузами, капиталистами бы
быть, а они у своих благодетелей приказчиками или кучерами служат, либо еще
хуже того: папиросы в веселых домах гостям подают, да не жалуются. Нам это в
глупость нашу ставят? думают, что мы уж и обиды чувствовать неспособны!..
Нет!.. (ударяя себя в грудь) чувствуем мы ее... чувствуем... так чувствуем,
что, может быть, если бы об этом, о чем мы говорим с вами, на народе вслух
заговорить, так тысячи сердец об самые ребра в грудях стукнулись бы... да не
звери мы, чтобы место любить, и не шуты, чтобы на ветер жаловаться... (тихо)
потому что и своей вины каждый из нас тоже в этом долю видит! Что Фирс! Фирс
прах, ходящий на двух лапках; а вот то, среди чего этот Фирс вырос, - это
ничтожество, это холопство... это равнодушье... с которым приходится
сживаться, которое приходится терпеть, - вот что, вот что непереносно!
Нет... я не могу говорить об этом...
Минутка. Вы успокойтесь, Иван Максимыч! Я только ведь хотел вас
предупредить... хотел сказать вам, чтобы вы... были осторожнее...
Молчанов. Благодарю вас. (Дает руку). Не думайте обо мне: я не боюсь
врагов; я себя одного боюсь.
Минутка. Прощайте же, Иван Максимыч.
Молчанов. До свиданья.
Минутка идет к окну.
(Улыбаясь.) Неужто вы опять через окно?
Минутка. А что ж вы думаете?.. Э! чтоб вы знали, право, так лучше.
Молчанов. Да что вы, бог с вами! Что за охота! Будто я чужой какой!
будто вы не могли зайти ко мне просто по какому-нибудь своему делу!
Минутка. Ох, Иван Максимыч! ох, Иван Максимыч! Как вы плохо еще его
знаете! Фирс не то, что на земле есть, а что под землею-то, и то он на семь
аршин вглубь видит.
Молчанов. О, да бог с вами! Стоит ли он того, чтобы о нем постоянно
думать! Но если вы уж непременно желаете делать секрет из вашего визита, то