он все спал крепким, тяжелым сном.
Настя все порывалась к нему подойти, да ее не пускали. "Не расходиться! не
расходиться!" - кричал ундер и толкал ее в пару с другой бродяжной.
В Дмитровке вывели утром этап и стали поверять у ворот.
- Степан Лябихов! - крикнул делавший перекличку ундер.
- Болен, - отвечал за Степана этапный.
- Остается, стало? - спросил перекликавший.
- Оставлен, - отвечал этапный.
Этого удара Настя уж никак не ожидала. Она все-таки видела Степана, и
хоть не могла с ним говорить, не могла, даже и не рассчитывала ни на какое
счастье, но видеть, видеть его было для нее потребностью. А теперь нет
Степана; он один, больной, без призора. Настя просила оставить ее; она
доказывала, что они с Степаном по одному делу, что их по закону нельзя
разлучать. Над ней посмеялись и повели ее.
Рассыльный станового привел Настю к Прокудиным сумасшедшею. Она никого
не узнавала. То она сидела спустя голову, молчала и, как глухонемая, не
отвечала ни на один вопрос, то вдруг пропадала, бегала в одной рубашке по
полям, звала Степана и принимала за него первого встречного мужчину.
Целовала, плакала над ним и звала к себе, с собою, шла куда попало и с кем
попало. Были добрые люди, которые этим пользовались и даже хвалились.
Жалости достойна была бедная Настя, и Степан, умерший от тифа в дмитровском
остроге, был гораздо ее счастливей.
Перестали сумасшедшую Настю считать человеком и стали называть ее не
по-прежнему Настькой-прокудинской, а Настей-бесноватой.
Крылушкин узнал о Настином несчастии от Костиковой жены, которая ездила
к нему советоваться о своей болезни, и велел, чтоб ее непременно к нему
привезли: что он за нее никакой платы не положит. Убравшись с поля, взяли
Настю и отправили в О. к Крылушкмну.
Она не узнала ни Крылушкина, ни Пелагеи. Через год ровно наведались к
Насте. Она была в своем уме. С простоты рассказали ей, что она делала в
сумасшествии, принимая всех за Степана. Загорелась бедная баба. Сначала и
верила и не верила; но ей назвали Сидора, Петра, Ивана, и так все
доказательно, что она перестала сомневаться. Крылушкин, узнав об этом, очень
сердился, но уж было поздно. Настя считала себя величайшей грешницей в мире,
изнуряла себя самым суровым постом, молилась и просила Крылушкина устроить
ее в монастырь, где она находила усладу своей растерзанной душе. Игуменья
душою была рада угодить Силе Иванычу и приютить Настю, да, посоветовавшись с
секретарем консистории, отказалась, потому что, по правилам, ни женатому
мужчине, ни замужней женщине нельзя поступить в монастырь.
- Все мне это замужество мое везде стоит, - проговорила Настя, когда
Крылушкин объявил ей отказ на ее просьбу о помещении в женский монастырь. -
Буду с вами доживать век, - добавила она. - Уж никуда от вас не пойду.
- И благо, Настя. Будем жить чем бог пошлет; будем друг друга покоить.
Спасибо, что домашние-то не требуют, - отвечал Крылушкин.
Так она и жила. Домашние Настю к себе не требовали.
Тем временем приехал в нашу губернию новый губернатор. Прогнал старых
взяточников с мест и определял новых. Перетасовка шла по всем ведомствам.
Каждый чиновник силился обнаружить как можно более беспорядков в части,
принятой от своего предшественника, и таким образом заявить губернатору свою
благонамеренность, а в то же время дать и его превосходительст
Настя все порывалась к нему подойти, да ее не пускали. "Не расходиться! не
расходиться!" - кричал ундер и толкал ее в пару с другой бродяжной.
В Дмитровке вывели утром этап и стали поверять у ворот.
- Степан Лябихов! - крикнул делавший перекличку ундер.
- Болен, - отвечал за Степана этапный.
- Остается, стало? - спросил перекликавший.
- Оставлен, - отвечал этапный.
Этого удара Настя уж никак не ожидала. Она все-таки видела Степана, и
хоть не могла с ним говорить, не могла, даже и не рассчитывала ни на какое
счастье, но видеть, видеть его было для нее потребностью. А теперь нет
Степана; он один, больной, без призора. Настя просила оставить ее; она
доказывала, что они с Степаном по одному делу, что их по закону нельзя
разлучать. Над ней посмеялись и повели ее.
Рассыльный станового привел Настю к Прокудиным сумасшедшею. Она никого
не узнавала. То она сидела спустя голову, молчала и, как глухонемая, не
отвечала ни на один вопрос, то вдруг пропадала, бегала в одной рубашке по
полям, звала Степана и принимала за него первого встречного мужчину.
Целовала, плакала над ним и звала к себе, с собою, шла куда попало и с кем
попало. Были добрые люди, которые этим пользовались и даже хвалились.
Жалости достойна была бедная Настя, и Степан, умерший от тифа в дмитровском
остроге, был гораздо ее счастливей.
Перестали сумасшедшую Настю считать человеком и стали называть ее не
по-прежнему Настькой-прокудинской, а Настей-бесноватой.
Крылушкин узнал о Настином несчастии от Костиковой жены, которая ездила
к нему советоваться о своей болезни, и велел, чтоб ее непременно к нему
привезли: что он за нее никакой платы не положит. Убравшись с поля, взяли
Настю и отправили в О. к Крылушкмну.
Она не узнала ни Крылушкина, ни Пелагеи. Через год ровно наведались к
Насте. Она была в своем уме. С простоты рассказали ей, что она делала в
сумасшествии, принимая всех за Степана. Загорелась бедная баба. Сначала и
верила и не верила; но ей назвали Сидора, Петра, Ивана, и так все
доказательно, что она перестала сомневаться. Крылушкин, узнав об этом, очень
сердился, но уж было поздно. Настя считала себя величайшей грешницей в мире,
изнуряла себя самым суровым постом, молилась и просила Крылушкина устроить
ее в монастырь, где она находила усладу своей растерзанной душе. Игуменья
душою была рада угодить Силе Иванычу и приютить Настю, да, посоветовавшись с
секретарем консистории, отказалась, потому что, по правилам, ни женатому
мужчине, ни замужней женщине нельзя поступить в монастырь.
- Все мне это замужество мое везде стоит, - проговорила Настя, когда
Крылушкин объявил ей отказ на ее просьбу о помещении в женский монастырь. -
Буду с вами доживать век, - добавила она. - Уж никуда от вас не пойду.
- И благо, Настя. Будем жить чем бог пошлет; будем друг друга покоить.
Спасибо, что домашние-то не требуют, - отвечал Крылушкин.
Так она и жила. Домашние Настю к себе не требовали.
Тем временем приехал в нашу губернию новый губернатор. Прогнал старых
взяточников с мест и определял новых. Перетасовка шла по всем ведомствам.
Каждый чиновник силился обнаружить как можно более беспорядков в части,
принятой от своего предшественника, и таким образом заявить губернатору свою
благонамеренность, а в то же время дать и его превосходительст