х женщин
по селам, что вырастает она в нужде да в загоне, так после терпит все,
словно каменная, и не разберешь никак: не то она чувствует, что терпит, не
то и не чувствует. Настя тоже была терпеливая, только эта все горячо
чувствовала. Бывало, скажет ей Петровна: "Плоха я становлюсь, Настасьюшка!
На кого я тебя покину? Хоть бы мне своими руками тебя под честной венец
благословить". А она так и побледнеет: "Живи, - говорит, - матушка! живи ты;
не хочу я замуж; я с тобою буду". - "Дитя ты мое глупое!" - скажет, бывало,
Петровна, да и закашляется. Совсем стало ее одолевать удушье, а осенью, как
начались туманы да слякоть, два раза так ее прихватило, что думали, вот-вот
душа с телом на росстали. Снежок в эту осень рано выпал; к Михайлову дню уж
и санный путь стал. На Михайлов день у нас праздник. Петровна выпросила у
барыни Настю, и пошли они к обедне, и Костик пошел, только особо, с
мирошником Михайлой. В церкви, как отошла обедня, Прокудин запросил их к
себе на обед. Петровна было отказывалась: "Дело, - говорила, - мое слабое,
где мне по гостям ходить? Благодарим на добром слове, на привете ласковом!"
Но Костик глянул на мать, глянул на сестру, они и пошли. Сестра его страсть
как боялась, а мать хоть и не боялась, но часто по его делала, "абы лихо
спало тихо". Зашли все к Прокудину. Угощенье было богатое: пироги, щи со
свежиной, похлебка с потрохами, гуси жареные, солонина духовая с хреном,
гусиные полотки, а после закуски разные: орехи, подсолнухи, столбики с
инбирем и круглые прянички, а детям коньки пряничные. При этом, разумеется,
было и выпито вдоволь и водки, и пива, и домашней браги, и меду сыченого.
Костик так нахлебтался, что на ногах не стоял и молол всякий вздор. Настя с
молодками да с девушками на верхнем полу сидели. Ее все расспрашивали, что
да как там у вас в господском доме? Какие порядки? Кто ябедой или переносами
занимается? Какова невестка? Гуляет она с "ем или нет? Но у Насти, бывало,
ни о ком худого слова не вытянешь. Тихая была девка и на словах будто не
речиста; а как нужно увернуться, чтобы кого словом не охаять, так так умела
она это сделать, что никому и невдомек, что она схитрила. Петровну Прокудин
усадил в красный угол и все за ней ухаживал и дочерей к ней подводил, и
внуков, и сына Григорья. Григорью было лет двадцать. Несуразный он был
парень: приземистый, голова какая-то плоская, нос крошечный с пережабиной и
говорил так гугняво, неприятно. В деревне все считали его дурачком и звали
Гришкой-лопоухим. "Вот мой и наследник! - сказал Прокудин, указывая Петровне
на Гришку. - Вот для кого и бьюсь и стараюсь. Умру, с собой не возьму
ничего, все ему останется".
Вечером запрег Прокудин сани и отправил гостей домой; лошадью правил
Гришка, а Костик пьяный во все горло орал песни, и все его с души мутило.
Рада была Настя, что домой вернулась; надоело ей это гостеванье и пьянство.
К работе мужичьей она была привычна, потому что у нас мелкие панки в рабочую
пору всех на поле выгоняли, даже ни одной души в доме не останется. Настя
умела и жать, и гресть за косой, и снопы вязать, и лошадью править, и пеньку
мять, прясть, ткать, холсты белить; словом, всю крестьянскую работу знала, и
еще как ловко ее справляла, и избы курной она не боялася. Даже изба ей была
милее, чем бесприютная прихожая в господской мазанке; а безобразие, пьянство
да песни пьяные страсть как
по селам, что вырастает она в нужде да в загоне, так после терпит все,
словно каменная, и не разберешь никак: не то она чувствует, что терпит, не
то и не чувствует. Настя тоже была терпеливая, только эта все горячо
чувствовала. Бывало, скажет ей Петровна: "Плоха я становлюсь, Настасьюшка!
На кого я тебя покину? Хоть бы мне своими руками тебя под честной венец
благословить". А она так и побледнеет: "Живи, - говорит, - матушка! живи ты;
не хочу я замуж; я с тобою буду". - "Дитя ты мое глупое!" - скажет, бывало,
Петровна, да и закашляется. Совсем стало ее одолевать удушье, а осенью, как
начались туманы да слякоть, два раза так ее прихватило, что думали, вот-вот
душа с телом на росстали. Снежок в эту осень рано выпал; к Михайлову дню уж
и санный путь стал. На Михайлов день у нас праздник. Петровна выпросила у
барыни Настю, и пошли они к обедне, и Костик пошел, только особо, с
мирошником Михайлой. В церкви, как отошла обедня, Прокудин запросил их к
себе на обед. Петровна было отказывалась: "Дело, - говорила, - мое слабое,
где мне по гостям ходить? Благодарим на добром слове, на привете ласковом!"
Но Костик глянул на мать, глянул на сестру, они и пошли. Сестра его страсть
как боялась, а мать хоть и не боялась, но часто по его делала, "абы лихо
спало тихо". Зашли все к Прокудину. Угощенье было богатое: пироги, щи со
свежиной, похлебка с потрохами, гуси жареные, солонина духовая с хреном,
гусиные полотки, а после закуски разные: орехи, подсолнухи, столбики с
инбирем и круглые прянички, а детям коньки пряничные. При этом, разумеется,
было и выпито вдоволь и водки, и пива, и домашней браги, и меду сыченого.
Костик так нахлебтался, что на ногах не стоял и молол всякий вздор. Настя с
молодками да с девушками на верхнем полу сидели. Ее все расспрашивали, что
да как там у вас в господском доме? Какие порядки? Кто ябедой или переносами
занимается? Какова невестка? Гуляет она с "ем или нет? Но у Насти, бывало,
ни о ком худого слова не вытянешь. Тихая была девка и на словах будто не
речиста; а как нужно увернуться, чтобы кого словом не охаять, так так умела
она это сделать, что никому и невдомек, что она схитрила. Петровну Прокудин
усадил в красный угол и все за ней ухаживал и дочерей к ней подводил, и
внуков, и сына Григорья. Григорью было лет двадцать. Несуразный он был
парень: приземистый, голова какая-то плоская, нос крошечный с пережабиной и
говорил так гугняво, неприятно. В деревне все считали его дурачком и звали
Гришкой-лопоухим. "Вот мой и наследник! - сказал Прокудин, указывая Петровне
на Гришку. - Вот для кого и бьюсь и стараюсь. Умру, с собой не возьму
ничего, все ему останется".
Вечером запрег Прокудин сани и отправил гостей домой; лошадью правил
Гришка, а Костик пьяный во все горло орал песни, и все его с души мутило.
Рада была Настя, что домой вернулась; надоело ей это гостеванье и пьянство.
К работе мужичьей она была привычна, потому что у нас мелкие панки в рабочую
пору всех на поле выгоняли, даже ни одной души в доме не останется. Настя
умела и жать, и гресть за косой, и снопы вязать, и лошадью править, и пеньку
мять, прясть, ткать, холсты белить; словом, всю крестьянскую работу знала, и
еще как ловко ее справляла, и избы курной она не боялася. Даже изба ей была
милее, чем бесприютная прихожая в господской мазанке; а безобразие, пьянство
да песни пьяные страсть как