Высокая была,
черноволосая, а глаза черные, щечки румяные, губки розовые; сухощава только
была, тем и не нравилась, не зарились на нее ребята. У нас все в моде, чтоб
девка была, что называется, "размое-мое", телеса чтоб были; ну, а у Насти
этих телес не было, так ее и звали Настька-сухопарая. У нас все всякому своя
кличка приложена, и мужикам, и бабам, и девкам: Гришка-жулястый,
Матюшка-раскаряка, Аленка-брюхастая, Анютка-круглая, Настька-сухопарая - все
так. Иной раз за этими кличками и крещеное имя совсем забудут. Зовут все
девку "круглая" да "круглая", а как придется по имени назвать - никто и не
знает. И клички же бывают! От иной с души мутит, а иную и сказать срамно; а
с привычки-то ничего. Впрочем, Настя не то чтобы уж кащей костлявый была,
только телес этих много не имела, а то ничего - девка была пригожая.
Думала, думала Петровна, что ей с Настей делать? и надумала просить
свою пани, чтобы та взяла ее в горницу. В магазин в ученье Петровна боялась
отдать дочку. "Девка безответная, - думала она, - только ленивый ее не
набьется; а там еще подведут под такое, что "за срам голова згинет", - не
отдала. "В хоромах все-таки лучше; по крайности на глазах у меня, а от
сквернословия от здешнего подальше". Так и сделала. Стала Настя днем жить в
комнате у барыни, а ночевать ходила к матери. Чулан тут у них в сенях был из
дощечек отгорожен в уголке; там их рухлядь кое-какая стояла: две, не то три
коробки, донца, прялки, тальки, что нитки мотают, стан, на котором холсты
ткут, да веретье - больше у них ничего не было. В этом чуланчике они спали
лето и зиму. У нас в Гостомле есть много народу, что от тесноты в избах
целую зиму спят по чуланам да по пунькам либо по подклетям. Чуланчики такие,
вроде деревенских часовен, погородят из хворостового плетня, либо просто на
дворе, либо под сараем, и это называют "пуньками". Как женится кто в семье,
сейчас и заводится такой пунькой - для молодой жены. "Вот, мол, тебе,
касатка, удобьице! живи, радуйся, назад не оглядывайся!" И живут в этих
апартаментах, пока детвора пойдет. А тогда уж с ребятками на зиму мать
переходит в избу. Тут и старики, тут и муж с женой, тут и девушки взрослые,
все это и на виду и на слуху, - такое безобразие. А куда денешься-то? Тут
оно и "снохачество" это у нас заводится, тут и дети невесть чему до поры до
времени поизучиваются, а опять-таки подеться некуда! Теснится народушко на
просторной Руси, и трудно ему рассмотреть в волоковое окно свои нечисти.
Костик спал в господской конюшне. Говорили, что он там коммерцией
занимался: овес у лошадей выгребал да продавал; жеребца господского на
гуменник выводил к крестьянским кобылам, - по полтиннику за лошадь брал. У
нас охотники до лошадей, и коневье все рослое у мужиков; а жеребцов не
держат, потому что беспокойства с ними много; ни пахать на нем, ни в табун
его выпустить нельзя. Да и в дворе тоже кому за ним смотреть? Иную пору в
дворе остаются одни бабы, - где им водиться с жеребцом? - ни вывесть его, ни
запречь. Вырвется, других переранит и сам изранится, а то и совсем еще
забежит. А у нас народ теплый, "в глазах деревня сгорит". Об нас по целой по
России ходит поговорка, что "Орел да Кромы - первые воры, а Карачев на
придачу". А что по обапольности, так наших мужиков было распоряженье и на
ярмарки не пускать, потому что купцы даже ездить отказывалис
черноволосая, а глаза черные, щечки румяные, губки розовые; сухощава только
была, тем и не нравилась, не зарились на нее ребята. У нас все в моде, чтоб
девка была, что называется, "размое-мое", телеса чтоб были; ну, а у Насти
этих телес не было, так ее и звали Настька-сухопарая. У нас все всякому своя
кличка приложена, и мужикам, и бабам, и девкам: Гришка-жулястый,
Матюшка-раскаряка, Аленка-брюхастая, Анютка-круглая, Настька-сухопарая - все
так. Иной раз за этими кличками и крещеное имя совсем забудут. Зовут все
девку "круглая" да "круглая", а как придется по имени назвать - никто и не
знает. И клички же бывают! От иной с души мутит, а иную и сказать срамно; а
с привычки-то ничего. Впрочем, Настя не то чтобы уж кащей костлявый была,
только телес этих много не имела, а то ничего - девка была пригожая.
Думала, думала Петровна, что ей с Настей делать? и надумала просить
свою пани, чтобы та взяла ее в горницу. В магазин в ученье Петровна боялась
отдать дочку. "Девка безответная, - думала она, - только ленивый ее не
набьется; а там еще подведут под такое, что "за срам голова згинет", - не
отдала. "В хоромах все-таки лучше; по крайности на глазах у меня, а от
сквернословия от здешнего подальше". Так и сделала. Стала Настя днем жить в
комнате у барыни, а ночевать ходила к матери. Чулан тут у них в сенях был из
дощечек отгорожен в уголке; там их рухлядь кое-какая стояла: две, не то три
коробки, донца, прялки, тальки, что нитки мотают, стан, на котором холсты
ткут, да веретье - больше у них ничего не было. В этом чуланчике они спали
лето и зиму. У нас в Гостомле есть много народу, что от тесноты в избах
целую зиму спят по чуланам да по пунькам либо по подклетям. Чуланчики такие,
вроде деревенских часовен, погородят из хворостового плетня, либо просто на
дворе, либо под сараем, и это называют "пуньками". Как женится кто в семье,
сейчас и заводится такой пунькой - для молодой жены. "Вот, мол, тебе,
касатка, удобьице! живи, радуйся, назад не оглядывайся!" И живут в этих
апартаментах, пока детвора пойдет. А тогда уж с ребятками на зиму мать
переходит в избу. Тут и старики, тут и муж с женой, тут и девушки взрослые,
все это и на виду и на слуху, - такое безобразие. А куда денешься-то? Тут
оно и "снохачество" это у нас заводится, тут и дети невесть чему до поры до
времени поизучиваются, а опять-таки подеться некуда! Теснится народушко на
просторной Руси, и трудно ему рассмотреть в волоковое окно свои нечисти.
Костик спал в господской конюшне. Говорили, что он там коммерцией
занимался: овес у лошадей выгребал да продавал; жеребца господского на
гуменник выводил к крестьянским кобылам, - по полтиннику за лошадь брал. У
нас охотники до лошадей, и коневье все рослое у мужиков; а жеребцов не
держат, потому что беспокойства с ними много; ни пахать на нем, ни в табун
его выпустить нельзя. Да и в дворе тоже кому за ним смотреть? Иную пору в
дворе остаются одни бабы, - где им водиться с жеребцом? - ни вывесть его, ни
запречь. Вырвется, других переранит и сам изранится, а то и совсем еще
забежит. А у нас народ теплый, "в глазах деревня сгорит". Об нас по целой по
России ходит поговорка, что "Орел да Кромы - первые воры, а Карачев на
придачу". А что по обапольности, так наших мужиков было распоряженье и на
ярмарки не пускать, потому что купцы даже ездить отказывалис