ты: баба сохнет,
кровью исходит. Тебе ж худо: твой век молодой, какая жизнь без жены? А еще
того хуже, как с женою, да без жены. Подумай, Костя, сам!
Думал, думал Костик и надумался. Разобрал, что худо жить с больной
женой - невыгодно. Повез Алену. к Крылушкину. Вернулся оттуда
злющий-презлющий, - денег ему жаль было, что отдал за жену Крылушкину. А и
денег-то всего Крылушкин двадцать пять рублей на ассигнации взял. У нас и до
сих пор народ все еще на ассигнации считает. Не говорят, например, "рубль
серебром", а "три с полтиной старыми". Стал Костик без жены все разъезжать
по ночам верхом на барской лошади к своим приятелям по обапольности, и
познакомился он у почтового кузнеца с однодворцем Прокудиным. Прокудин был
человек пожилой и достаточный: имел он у себя одиннадцать лошадей, которых
посылал в извоз, и маслобойню, на которой бил конопляное масло. Дело это у
нас очень выгодное, потому что конопли кругом море, а мужички народ и
недостаточный и таки беззаботный. Выдерет конопли, обмолотит, ссыплет в
анбарчик, и черт ему не брат, - цены своему товару не сложит. Купцы, зная
это, уж и не ездят в деревни, пока не станут чиновники собирать подушных.
Потому что не укупишь тут у мужика ничего. Пойдет один на другого опираться:
"Да мы-ста не знаем; да какие цены, бог е знает; как люди, так и мы. Вон
наши большаки еще не продавали". Только от них и добьешься. А как потребуют
подушное, так тут забирай у них, по чем хочешь. Купцы на этом большую пользу
для себя имеют; но больше в этом деле корыстуются свои сельские большаки, то
есть этакие богатенькие мужички, что капиталец кой-какой имеют или свои
маслобойни. Прокудин был не из самых богатых; только еще на разживу пошел.
Собрал деньжат с извоза и маслобойню выстроил, а на торговлю-то уж не
осталось. Он бил масло из чужой конопли из-за платы да из-за жмыха. Плата у
нас за выбивку масла пустая, потому что много уж очень маслобоен, но жмых
дорог в хозяйстве: им и лошадей кормят и свиней, да и люди его, по нужде, к
муке подмешивают. Однако дело это с маслобойней не тешило Прокудина. Все
хотелось ему так же, как другие, бить масло из своей конопли, потому что тут
барыша бывает рубль на рубль.
- Так-то бы оно, Константин Борисыч, было бы, к примеру, антиреснее, -
говорил он Константину, сидя с ним за штофом у почтового кузнеца.
- Это точно, что глаже было бы, - отвечал Костик.
Смекнул это дело Костик, отобрал свои деньги с процентов у кузнеца и у
дворника, и составили они с Прокудиным компанию. Прокудин был темный мужик,
ну да и Костик не промах. Попытали они было сначала друг друга за дверь
вывести, да и бросили, увидавши, что нашла коса на камень. Дело у них с
самого с зимнего Николы пошло крупное - на рубль два наживали. Костик всякий
вечер уходил на маслобойню и по целым ночам там сидел. Учитывал он Прокудина
лучше любого контролера. Так прошла зима, свезли масло в Орел, продали его
хорошей ценою, поделили барыши, и досталось Костику на его долю с лишком
двести рублей. Стали мужики соседние Костику кланяться и стали его называть
Константином Борисычем. Алена тем временем выздоровела и домой вернулась,
только все молилась мужу: "Не тронь ты меня, Борисыч; дай мне с силой
собраться". Это Костика сердило, и все он попрекал жену ее леченьем. А она,
я вам сказал, безответная была - все молчала. У нас много есть таки
кровью исходит. Тебе ж худо: твой век молодой, какая жизнь без жены? А еще
того хуже, как с женою, да без жены. Подумай, Костя, сам!
Думал, думал Костик и надумался. Разобрал, что худо жить с больной
женой - невыгодно. Повез Алену. к Крылушкину. Вернулся оттуда
злющий-презлющий, - денег ему жаль было, что отдал за жену Крылушкину. А и
денег-то всего Крылушкин двадцать пять рублей на ассигнации взял. У нас и до
сих пор народ все еще на ассигнации считает. Не говорят, например, "рубль
серебром", а "три с полтиной старыми". Стал Костик без жены все разъезжать
по ночам верхом на барской лошади к своим приятелям по обапольности, и
познакомился он у почтового кузнеца с однодворцем Прокудиным. Прокудин был
человек пожилой и достаточный: имел он у себя одиннадцать лошадей, которых
посылал в извоз, и маслобойню, на которой бил конопляное масло. Дело это у
нас очень выгодное, потому что конопли кругом море, а мужички народ и
недостаточный и таки беззаботный. Выдерет конопли, обмолотит, ссыплет в
анбарчик, и черт ему не брат, - цены своему товару не сложит. Купцы, зная
это, уж и не ездят в деревни, пока не станут чиновники собирать подушных.
Потому что не укупишь тут у мужика ничего. Пойдет один на другого опираться:
"Да мы-ста не знаем; да какие цены, бог е знает; как люди, так и мы. Вон
наши большаки еще не продавали". Только от них и добьешься. А как потребуют
подушное, так тут забирай у них, по чем хочешь. Купцы на этом большую пользу
для себя имеют; но больше в этом деле корыстуются свои сельские большаки, то
есть этакие богатенькие мужички, что капиталец кой-какой имеют или свои
маслобойни. Прокудин был не из самых богатых; только еще на разживу пошел.
Собрал деньжат с извоза и маслобойню выстроил, а на торговлю-то уж не
осталось. Он бил масло из чужой конопли из-за платы да из-за жмыха. Плата у
нас за выбивку масла пустая, потому что много уж очень маслобоен, но жмых
дорог в хозяйстве: им и лошадей кормят и свиней, да и люди его, по нужде, к
муке подмешивают. Однако дело это с маслобойней не тешило Прокудина. Все
хотелось ему так же, как другие, бить масло из своей конопли, потому что тут
барыша бывает рубль на рубль.
- Так-то бы оно, Константин Борисыч, было бы, к примеру, антиреснее, -
говорил он Константину, сидя с ним за штофом у почтового кузнеца.
- Это точно, что глаже было бы, - отвечал Костик.
Смекнул это дело Костик, отобрал свои деньги с процентов у кузнеца и у
дворника, и составили они с Прокудиным компанию. Прокудин был темный мужик,
ну да и Костик не промах. Попытали они было сначала друг друга за дверь
вывести, да и бросили, увидавши, что нашла коса на камень. Дело у них с
самого с зимнего Николы пошло крупное - на рубль два наживали. Костик всякий
вечер уходил на маслобойню и по целым ночам там сидел. Учитывал он Прокудина
лучше любого контролера. Так прошла зима, свезли масло в Орел, продали его
хорошей ценою, поделили барыши, и досталось Костику на его долю с лишком
двести рублей. Стали мужики соседние Костику кланяться и стали его называть
Константином Борисычем. Алена тем временем выздоровела и домой вернулась,
только все молилась мужу: "Не тронь ты меня, Борисыч; дай мне с силой
собраться". Это Костика сердило, и все он попрекал жену ее леченьем. А она,
я вам сказал, безответная была - все молчала. У нас много есть таки