я всхрапнуть на мягком диване в жениной спальне. В это время
по-прежнему красивая, хотя сильно располневшая Берта Ивановна расхаживает на
цыпочках по столовой и охраняет мужнино спокойствие, а в зале, в огромном
изящном камине работы Сан-Галли, стараниями детей разводится яркое пламя, К
этому огню прикатывается большое, стальное, качающееся кресло: на нем
садится Ида. Около нее целая детская группа: один у нее лежит на коленах и
весело греется; старшие трое теснятся у теткиных плеч и с жадностью ловят ее
каждое слово, а пятый, кудрявый мальчишка по пятому году, постоянно любит
дремать, как котенок, у нее за спиною.
Долго пылает этот приветный огонь, и долго и плавно текут перед ним
живые беседы. Картина бывает такая прекрасная и внушающая, что на нее
поневоле засматривается и деловой человек с наморщенным лбом,: поспешающий к
делу на истерзанной кляче петербургского ваньки, и веселая компания,
отправляющаяся на нанятой в складчину тройке, чтобы убить где-то и время и
деньги, и пешеход, тихо плетущийся к своей одинокой каморке. Пешеход даже
часто останавливается здесь, перед окнами Шульцевой залы, и иногда в темный
вечер их столкнется здесь и двое и трое: тот - из Уфы, другой - из Киева, а
третий - из дальней Тюмени, и каждый, стоя здесь, на этом тротуаре,
переживает хотя одну из тех минут, когда собственная душа его была
младенчески чиста и раскрывалась для восприятия благого слова, как чашечка
ландыша раскрывается зарею для принятия капли питающей росы.
И долго, долго иной раз застоится здесь, забывшись, мой прохожий и
потом, закрывшись воротником, зашагает, выглядывая одним глазом, как Оден
северной саги, потерявший свой другой глаз при покушении украсть меду поэзии
у Гунледа.
Не нянькины сказки, а полные смысла прямого ведутся у Иды беседы.
Читает она здесь из Плутарха про великих людей; говорит она детям о матери
Вольфганга Гете; читает им Смайльса "Self-Help" ("Самопомощь" (англ.).) -
книгу, убеждающую человека "самому себе помогать"; читает и про тебя,
кроткая Руфь, обретшая себе, ради достоинств души своей, отчизну в земле
чуждой.
И крепнет детский дух в этих беседах, и, как шептун-трава, тихо растут
и вырастают в них и решимость, и воля, и воспитывается то, что далекий
потомок, может быть, условится называть в человеке прямою добродетелью
гражданина.
Но не слыхать этих бесед Иды за окнами Шульцева дома, и проносящиеся
мимо этих окон сами себе надоевшие праздные, скучные люди и молчаливо
бредущий прохожий слышат и понимают из них не более, чем каменный
коломенский Иван и его расплывшаяся Марья, истуканами стоящие в зале, где
василеостровская Ида своим незримым рукоположением низводит наследственную
благодать духа на детей василеостровского Шульца.
ПРИМЕЧАНИЯ
В третьем томе собрания сочинений Лескова печатаются его произведения
второй половины шестидесятых годов: роман "Островитяне" (1865-1866), хроника
"Старые годы в селе Плодомасове" (1868), очерк "Загадочный человек" (1868) и
"Смех и горе" (1869-1870), для которого автор не нашел никакого жанрового
определения, кроме "попурри". Эти разнохарактерные произведения
свидетельствуют и о росте таланта писателя, об углублении его
реалистического мастерства, о расширении охвата явлений русской жизни в его
творчестве - и, одновременно
по-прежнему красивая, хотя сильно располневшая Берта Ивановна расхаживает на
цыпочках по столовой и охраняет мужнино спокойствие, а в зале, в огромном
изящном камине работы Сан-Галли, стараниями детей разводится яркое пламя, К
этому огню прикатывается большое, стальное, качающееся кресло: на нем
садится Ида. Около нее целая детская группа: один у нее лежит на коленах и
весело греется; старшие трое теснятся у теткиных плеч и с жадностью ловят ее
каждое слово, а пятый, кудрявый мальчишка по пятому году, постоянно любит
дремать, как котенок, у нее за спиною.
Долго пылает этот приветный огонь, и долго и плавно текут перед ним
живые беседы. Картина бывает такая прекрасная и внушающая, что на нее
поневоле засматривается и деловой человек с наморщенным лбом,: поспешающий к
делу на истерзанной кляче петербургского ваньки, и веселая компания,
отправляющаяся на нанятой в складчину тройке, чтобы убить где-то и время и
деньги, и пешеход, тихо плетущийся к своей одинокой каморке. Пешеход даже
часто останавливается здесь, перед окнами Шульцевой залы, и иногда в темный
вечер их столкнется здесь и двое и трое: тот - из Уфы, другой - из Киева, а
третий - из дальней Тюмени, и каждый, стоя здесь, на этом тротуаре,
переживает хотя одну из тех минут, когда собственная душа его была
младенчески чиста и раскрывалась для восприятия благого слова, как чашечка
ландыша раскрывается зарею для принятия капли питающей росы.
И долго, долго иной раз застоится здесь, забывшись, мой прохожий и
потом, закрывшись воротником, зашагает, выглядывая одним глазом, как Оден
северной саги, потерявший свой другой глаз при покушении украсть меду поэзии
у Гунледа.
Не нянькины сказки, а полные смысла прямого ведутся у Иды беседы.
Читает она здесь из Плутарха про великих людей; говорит она детям о матери
Вольфганга Гете; читает им Смайльса "Self-Help" ("Самопомощь" (англ.).) -
книгу, убеждающую человека "самому себе помогать"; читает и про тебя,
кроткая Руфь, обретшая себе, ради достоинств души своей, отчизну в земле
чуждой.
И крепнет детский дух в этих беседах, и, как шептун-трава, тихо растут
и вырастают в них и решимость, и воля, и воспитывается то, что далекий
потомок, может быть, условится называть в человеке прямою добродетелью
гражданина.
Но не слыхать этих бесед Иды за окнами Шульцева дома, и проносящиеся
мимо этих окон сами себе надоевшие праздные, скучные люди и молчаливо
бредущий прохожий слышат и понимают из них не более, чем каменный
коломенский Иван и его расплывшаяся Марья, истуканами стоящие в зале, где
василеостровская Ида своим незримым рукоположением низводит наследственную
благодать духа на детей василеостровского Шульца.
ПРИМЕЧАНИЯ
В третьем томе собрания сочинений Лескова печатаются его произведения
второй половины шестидесятых годов: роман "Островитяне" (1865-1866), хроника
"Старые годы в селе Плодомасове" (1868), очерк "Загадочный человек" (1868) и
"Смех и горе" (1869-1870), для которого автор не нашел никакого жанрового
определения, кроме "попурри". Эти разнохарактерные произведения
свидетельствуют и о росте таланта писателя, об углублении его
реалистического мастерства, о расширении охвата явлений русской жизни в его
творчестве - и, одновременно