е
больших черных глазах виднелась смелая душа, гордая своею силою и своим
прошлым страданием, оттиснутым стальным штемпелем времени на пергаментном
лбу игуменьи. Когда матери Агнии было восемнадцать лет, она яркою звездою
взошла на аристократический небосклон так называемого света. Первый ее выезд
в качестве взрослой девицы был на великолепный бал, данный дворянством
покойному императору Александру Первому за полгода до его кончины. Все глаза
на этом бале были устремлены на ослепительную красавицу Бахареву; император
прошел с нею полонез, наговорил любезностей ее старушке-матери, не умевшей
ничего ответить государю от робости, и на другой день прислал молодой
красавице великолепный букет в еще более великолепном порт-букете. С тех пор
нынешняя мать Агния заняла первое место в своем свете. Три года продолжалось
ее светское течение, два года за нею ухаживали, искали ее внимания и ее
руки, а на третий она через пятые руки получила из Петербурга маленькую
записочку от стройного гвардейского офицера, привозившего ей два года назад
букет от покойного императора. В этой записочке было написано только
следующее: ``Судьба моя решена самым печальным образом. Не жди меня и обо
мне не справляйся: это только может навлечь на тебя большие неприятности.
Следовать за мной ты не можешь, да и это только увеличило бы твои страдания.
Возвращаю тебе твои клятвы, прошу тебя забыть меня и быть счастливою сколько
можешь и как можешь. Блаженства, которое я ощущал два года, зная, что любишь
меня более всех людей на свете, достанет мне на весь остаток моей жизни, и в
холодных норах ужасной страны моего изгнания я не забуду ни твоего чистого
взора, ни твоего прощального поцелуя.
Твой до гроба князь А.Т.``
Анна Николаевна Бахарева в этом случае поступила так, как поступали
многие героини писаных и неписаных романов ее века. Она томилась, рвалась,
выплакала все глаза, отстояла колени, молясь теплой заступнице мира
холодного, просила ее спасти его и дать ей силы совладать с страданием
вечной разлуки и через два месяца стала навещать старую знакомую своей
матери, инокиню Серафиму, через полгода совсем переселилась к ней, а еще
через полгода, несмотря ни на просьбы и заклинания семейства, ни на угрозы
брата похитить ее из монастыря силою, сделалась сестрою Агниею. С летами все
это обошлось; старики, примирившись с молодой монахиней, примерли; брат, над
которым она имела сильный умственный перевес, возвратясь из своих походов,
очень подружился с нею; и вот сестра Агния уже осьмой год сменила умершую
игуменью Серафиму и блюдет суровый устав приюта не умевших найти в жизни
ничего, кроме горя и страдания. Мать Агнию все уважают за ее ум и за ее
безупречное поведение по монастырской программе. У нее бывает почти весь
город, и она каждого встречает без всякого лицезрения, с тем же спокойным
достоинством, с тою же сдержанностью, с которою она теперь смотрит на
медленно подъезжающий к ней экипаж с двумя милыми ей девушками.
Сбоку матери Агнии стоит в почтительной позе Марина Абрамовна; сзади
их, одною ступенькою выше, безответное существо, мать Манефа, друг и
сожительница игуменьи, и мать казначея, обе уже пожилые женщины. Наверху же
крыльца, прислонясь к лавочке, стояли две десятилетние девочки в черных
шерстяных рясках и в остроконечных бархатных шапочках. Обе девочки держали в
руках
больших черных глазах виднелась смелая душа, гордая своею силою и своим
прошлым страданием, оттиснутым стальным штемпелем времени на пергаментном
лбу игуменьи. Когда матери Агнии было восемнадцать лет, она яркою звездою
взошла на аристократический небосклон так называемого света. Первый ее выезд
в качестве взрослой девицы был на великолепный бал, данный дворянством
покойному императору Александру Первому за полгода до его кончины. Все глаза
на этом бале были устремлены на ослепительную красавицу Бахареву; император
прошел с нею полонез, наговорил любезностей ее старушке-матери, не умевшей
ничего ответить государю от робости, и на другой день прислал молодой
красавице великолепный букет в еще более великолепном порт-букете. С тех пор
нынешняя мать Агния заняла первое место в своем свете. Три года продолжалось
ее светское течение, два года за нею ухаживали, искали ее внимания и ее
руки, а на третий она через пятые руки получила из Петербурга маленькую
записочку от стройного гвардейского офицера, привозившего ей два года назад
букет от покойного императора. В этой записочке было написано только
следующее: ``Судьба моя решена самым печальным образом. Не жди меня и обо
мне не справляйся: это только может навлечь на тебя большие неприятности.
Следовать за мной ты не можешь, да и это только увеличило бы твои страдания.
Возвращаю тебе твои клятвы, прошу тебя забыть меня и быть счастливою сколько
можешь и как можешь. Блаженства, которое я ощущал два года, зная, что любишь
меня более всех людей на свете, достанет мне на весь остаток моей жизни, и в
холодных норах ужасной страны моего изгнания я не забуду ни твоего чистого
взора, ни твоего прощального поцелуя.
Твой до гроба князь А.Т.``
Анна Николаевна Бахарева в этом случае поступила так, как поступали
многие героини писаных и неписаных романов ее века. Она томилась, рвалась,
выплакала все глаза, отстояла колени, молясь теплой заступнице мира
холодного, просила ее спасти его и дать ей силы совладать с страданием
вечной разлуки и через два месяца стала навещать старую знакомую своей
матери, инокиню Серафиму, через полгода совсем переселилась к ней, а еще
через полгода, несмотря ни на просьбы и заклинания семейства, ни на угрозы
брата похитить ее из монастыря силою, сделалась сестрою Агниею. С летами все
это обошлось; старики, примирившись с молодой монахиней, примерли; брат, над
которым она имела сильный умственный перевес, возвратясь из своих походов,
очень подружился с нею; и вот сестра Агния уже осьмой год сменила умершую
игуменью Серафиму и блюдет суровый устав приюта не умевших найти в жизни
ничего, кроме горя и страдания. Мать Агнию все уважают за ее ум и за ее
безупречное поведение по монастырской программе. У нее бывает почти весь
город, и она каждого встречает без всякого лицезрения, с тем же спокойным
достоинством, с тою же сдержанностью, с которою она теперь смотрит на
медленно подъезжающий к ней экипаж с двумя милыми ей девушками.
Сбоку матери Агнии стоит в почтительной позе Марина Абрамовна; сзади
их, одною ступенькою выше, безответное существо, мать Манефа, друг и
сожительница игуменьи, и мать казначея, обе уже пожилые женщины. Наверху же
крыльца, прислонясь к лавочке, стояли две десятилетние девочки в черных
шерстяных рясках и в остроконечных бархатных шапочках. Обе девочки держали в
руках