отрела на происходившую сцену. Из экипажа послышался веселый хохот.
-- Что ты! леший! аль тебя высадило? -- кричал с козел Никитушка на
остановившегося в решительной позе привратника.
-- Да так, на то я сторож... на то здесь поставлен... -- шамшил
беззубый Арефьич, и глаза его разгорались тем особенным огнем, который
замечается у солдат, входящих в дикое озлобление при виде гордого, но
бессильного врага.
-- Чего, черт слепой, не пустишь-то?
-- Не пущу, -- задыхаясь, но решительно отвечал опять Арефьич. --
Позови кого тебе надо к воротам, а не езди.
-- А, крупа поганая, что ты, не видишь?..
-- Да чьи такие вы будете? Из каких местов-то? пропищала часовенная
монашка, просовывая в тарантас кошелек с звонком и свою голову.
-- Да бахаревские, бахаревские, чтой-то вы словно не видите, я барышень
к тетеньке из Москвы везу, а вы не пускаете. -- Стой, Никитушка, тут, я
сейчас сама к Агнии Николаевне доступлю. -- Старуха стала спускать ноги из
тарантаса и, почуяв землю, заколыхала к кельям. Никитушка остановился,
монастырский сторож не выпускал из рук поводьев пристяжного коня, а монашка
опять всунулась в тарантас.
-- Из Москвы едете-то? -- спросила она барышень.
-- Женни, тебя спрашивают, -- сказала Лиза и, продолжая лениться,
смотрела на тиковый потолок фордека. Гловацкая посмотрела на Лизу и вежливо
ответила монахине:
-- Из Москвы.
-- В ученье были?
-- Да, в институте.
Монахиня помолчала, а через несколько минут опять спросила:
-- А теперь к кому же едете?
-- Домой, к родителям, -- отвечала Женни.
-- Сродственников имеете?
-- Да.
-- Зачем это у вас в ворота не пускают? -- повернувшись к говорившим,
спросила Лиза.
-- Как, матушка?
-- Не пускают зачем? кого боятся? кого караулят?
-- Н... ну, такое распоряжение от мать-игуменьи.
По монастырскому двору рысью бежала высокая весноватая девушка в черном
коленкоровом платье, с сбившимся с головы черным шерстяным платком.
-- Пусти! пусти! Что еще за глупости такие, выдумал не пущать! --
кричала она Арефьичу.
-- Я на то здесь поставлен... а велят, я и пущу, -- ответил солдат и
отошел в сторону.
Рыжая, весноватая девушка мигом вспрыгнула в тарантас и быстро
поцеловала руки обеих барышень, прежде чем те успели их спрятать. Тарантас
поехал.
-- А тетенька-то как обрадовались: на крыльцо уж вышли встречать,
ожидают вас. -- У нас завтра престол, владыко будут сами служить; закуска
будет и мирские из города будут, -- трещала девушка скороговоркою.
"Глава четвертая. МАТЬ АГНИЯ"
На высоком чистеньком крыльце небольшого, но очень чистого деревянного
домика, окруженного со всех сторон акациею, сиренью, пестрыми клумбами
однолетних цветов и не менее пестрою деревянною решеткою, стояли четыре
женщины и две молоденькие девочки. Три из этих женщин были монахини, а
четвертая наша знакомая, Марина Абрамовна. Впереди, на самой нижней
ступеньке чистенького крылечка рисовалась высокая строгая фигура в черной
шелковой ряске и бархатной шапочке с креповыми оборками и длинным креповым
вуалем. Это была игуменья и настоятельница монастыря, Агния Николаевна,
родная сестра Егора Николаевича Бахарева и, следовательно, по нем родная
тетка Лизы. Ей было лет сорок пять, но на вид казалось не более сорока. В е
-- Что ты! леший! аль тебя высадило? -- кричал с козел Никитушка на
остановившегося в решительной позе привратника.
-- Да так, на то я сторож... на то здесь поставлен... -- шамшил
беззубый Арефьич, и глаза его разгорались тем особенным огнем, который
замечается у солдат, входящих в дикое озлобление при виде гордого, но
бессильного врага.
-- Чего, черт слепой, не пустишь-то?
-- Не пущу, -- задыхаясь, но решительно отвечал опять Арефьич. --
Позови кого тебе надо к воротам, а не езди.
-- А, крупа поганая, что ты, не видишь?..
-- Да чьи такие вы будете? Из каких местов-то? пропищала часовенная
монашка, просовывая в тарантас кошелек с звонком и свою голову.
-- Да бахаревские, бахаревские, чтой-то вы словно не видите, я барышень
к тетеньке из Москвы везу, а вы не пускаете. -- Стой, Никитушка, тут, я
сейчас сама к Агнии Николаевне доступлю. -- Старуха стала спускать ноги из
тарантаса и, почуяв землю, заколыхала к кельям. Никитушка остановился,
монастырский сторож не выпускал из рук поводьев пристяжного коня, а монашка
опять всунулась в тарантас.
-- Из Москвы едете-то? -- спросила она барышень.
-- Женни, тебя спрашивают, -- сказала Лиза и, продолжая лениться,
смотрела на тиковый потолок фордека. Гловацкая посмотрела на Лизу и вежливо
ответила монахине:
-- Из Москвы.
-- В ученье были?
-- Да, в институте.
Монахиня помолчала, а через несколько минут опять спросила:
-- А теперь к кому же едете?
-- Домой, к родителям, -- отвечала Женни.
-- Сродственников имеете?
-- Да.
-- Зачем это у вас в ворота не пускают? -- повернувшись к говорившим,
спросила Лиза.
-- Как, матушка?
-- Не пускают зачем? кого боятся? кого караулят?
-- Н... ну, такое распоряжение от мать-игуменьи.
По монастырскому двору рысью бежала высокая весноватая девушка в черном
коленкоровом платье, с сбившимся с головы черным шерстяным платком.
-- Пусти! пусти! Что еще за глупости такие, выдумал не пущать! --
кричала она Арефьичу.
-- Я на то здесь поставлен... а велят, я и пущу, -- ответил солдат и
отошел в сторону.
Рыжая, весноватая девушка мигом вспрыгнула в тарантас и быстро
поцеловала руки обеих барышень, прежде чем те успели их спрятать. Тарантас
поехал.
-- А тетенька-то как обрадовались: на крыльцо уж вышли встречать,
ожидают вас. -- У нас завтра престол, владыко будут сами служить; закуска
будет и мирские из города будут, -- трещала девушка скороговоркою.
"Глава четвертая. МАТЬ АГНИЯ"
На высоком чистеньком крыльце небольшого, но очень чистого деревянного
домика, окруженного со всех сторон акациею, сиренью, пестрыми клумбами
однолетних цветов и не менее пестрою деревянною решеткою, стояли четыре
женщины и две молоденькие девочки. Три из этих женщин были монахини, а
четвертая наша знакомая, Марина Абрамовна. Впереди, на самой нижней
ступеньке чистенького крылечка рисовалась высокая строгая фигура в черной
шелковой ряске и бархатной шапочке с креповыми оборками и длинным креповым
вуалем. Это была игуменья и настоятельница монастыря, Агния Николаевна,
родная сестра Егора Николаевича Бахарева и, следовательно, по нем родная
тетка Лизы. Ей было лет сорок пять, но на вид казалось не более сорока. В е