ак кажется.
На самом деле ей тоже восемнадцатый год, что и Лизе.
Марина Абрамовна недаром назвала Евгению Петровну красавицей. Она
действительно хороша, и если бы художнику нужно было изобразить на полотне
известную дочь, кормящую грудью осужденного на смерть отца, то он не нашел
бы лучшей натурщицы, как Евгения Петровна Гловацкая. Стан высокий, стройный
и роскошный, античная грудь, античные плечи, прелестная ручка, волосы
черные, черные, как вороново крыло, и кроткие, умные голубые глаза, которые
так и смотрели в душу, так и западали в сердце, говоря, что мы на все
смотрим и все видим, мы не боимся страстей, но от дерзкого взора они в нас
не вспыхнут пожаром. Вообще в ее лице много спокойной решимости и силы, но
вместе с тем в ней много и той женственности, которая прежде всего ищет
раздела, ласки и сочувствия. Теперь она спит, обняв Лизу, и голова ее,
скатившись с подушки, лежит на плечике подруги, которая и перед нею кажется
сущим ребенком.
Няне, Марине Абрамовне, пятьдесят лет. Она московская солдатка, давно
близкая слуга семьи Бахаревых, с которою не разлучается уже более двадцати
лет. О ней говорят, что она с душком, но женщина умная и честная. Кучер
Никитушка лет пять тому назад прожил полстолетия. Когда ему было тридцать
лет, он участвовал с Егором Бахаревым в похищении у одного соседнего
помещика дочери Ольги Сергеевны, с которою потом его барин сочетался браком
в своей полковой церкви и навсегда забыл услугу, оказанную ему при этом
случае Никитушкою.
Никитушка ходил с барином и барынею по походам, выучился готовить
гусарское печенье, чистить сапоги и нянчить барышню Елизавету Егоровну,
которую он теперь везет домой после долголетнего отсутствия. Своего у
Никитушки ничего не было: ни жены, ни детей, ни кола, ни двора, и он сам о
себе говорил, что он человек походный. Целый век он изжил таскаючись и
только лет с восемь приютился оседло, примостив себе кроватку в одном
порожнем стойле господской конюшни. Тут он спал лето и зиму с старой собакой
Розкой, которую щенком украл шутки ради у одного венгерского пана в 1849
году. На барина своего, отставного полковника Егора Николаевича Бахарева, он
смотрел глазами солдат прошлого времени, неизвестно за что считал его своим
благодетелем и отцом-командиром, разумея, что повиноваться ему не только за
страх, но и за совесть сам Бог повелевает.
Кругло говоря, и Никитушка и Марина Абрамовна были отживающие типы той
старой русской прислуги, которая рабски-снисходительно относилась к своим
господам и гордилась своею им преданностью. И тот и другая сочли бы
величайшим преступлением, достойным если не смертной казни, то по крайней
мере церковной анафемы, если бы они упустили какой-нибудь интерес дома
Бахаревых или дома смотрителя уездного училища, Гловацкого. Дружба старика
Бахарева со стариком Гловацким, у которого Бахарев нанимал постоянную
квартиру, необходимую ему по званию бессменного уездного предводителя
дворянства, внушала им священное почтение и к старику Гловацкому и к его
Женичке, подруге и приятельнице Лизы.
Теперь тарантас наш путешествует от Москвы уже шестой день, и ему
остается проехать еще верст около ста до уездного города, в котором растут
родные липы наших барышень. Но на дороге у них близехонько есть перепутье.
"Глава третья. ПРИЮТ Б
На самом деле ей тоже восемнадцатый год, что и Лизе.
Марина Абрамовна недаром назвала Евгению Петровну красавицей. Она
действительно хороша, и если бы художнику нужно было изобразить на полотне
известную дочь, кормящую грудью осужденного на смерть отца, то он не нашел
бы лучшей натурщицы, как Евгения Петровна Гловацкая. Стан высокий, стройный
и роскошный, античная грудь, античные плечи, прелестная ручка, волосы
черные, черные, как вороново крыло, и кроткие, умные голубые глаза, которые
так и смотрели в душу, так и западали в сердце, говоря, что мы на все
смотрим и все видим, мы не боимся страстей, но от дерзкого взора они в нас
не вспыхнут пожаром. Вообще в ее лице много спокойной решимости и силы, но
вместе с тем в ней много и той женственности, которая прежде всего ищет
раздела, ласки и сочувствия. Теперь она спит, обняв Лизу, и голова ее,
скатившись с подушки, лежит на плечике подруги, которая и перед нею кажется
сущим ребенком.
Няне, Марине Абрамовне, пятьдесят лет. Она московская солдатка, давно
близкая слуга семьи Бахаревых, с которою не разлучается уже более двадцати
лет. О ней говорят, что она с душком, но женщина умная и честная. Кучер
Никитушка лет пять тому назад прожил полстолетия. Когда ему было тридцать
лет, он участвовал с Егором Бахаревым в похищении у одного соседнего
помещика дочери Ольги Сергеевны, с которою потом его барин сочетался браком
в своей полковой церкви и навсегда забыл услугу, оказанную ему при этом
случае Никитушкою.
Никитушка ходил с барином и барынею по походам, выучился готовить
гусарское печенье, чистить сапоги и нянчить барышню Елизавету Егоровну,
которую он теперь везет домой после долголетнего отсутствия. Своего у
Никитушки ничего не было: ни жены, ни детей, ни кола, ни двора, и он сам о
себе говорил, что он человек походный. Целый век он изжил таскаючись и
только лет с восемь приютился оседло, примостив себе кроватку в одном
порожнем стойле господской конюшни. Тут он спал лето и зиму с старой собакой
Розкой, которую щенком украл шутки ради у одного венгерского пана в 1849
году. На барина своего, отставного полковника Егора Николаевича Бахарева, он
смотрел глазами солдат прошлого времени, неизвестно за что считал его своим
благодетелем и отцом-командиром, разумея, что повиноваться ему не только за
страх, но и за совесть сам Бог повелевает.
Кругло говоря, и Никитушка и Марина Абрамовна были отживающие типы той
старой русской прислуги, которая рабски-снисходительно относилась к своим
господам и гордилась своею им преданностью. И тот и другая сочли бы
величайшим преступлением, достойным если не смертной казни, то по крайней
мере церковной анафемы, если бы они упустили какой-нибудь интерес дома
Бахаревых или дома смотрителя уездного училища, Гловацкого. Дружба старика
Бахарева со стариком Гловацким, у которого Бахарев нанимал постоянную
квартиру, необходимую ему по званию бессменного уездного предводителя
дворянства, внушала им священное почтение и к старику Гловацкому и к его
Женичке, подруге и приятельнице Лизы.
Теперь тарантас наш путешествует от Москвы уже шестой день, и ему
остается проехать еще верст около ста до уездного города, в котором растут
родные липы наших барышень. Но на дороге у них близехонько есть перепутье.
"Глава третья. ПРИЮТ Б