.. Послушайте: вы, может
быть, думаете, что я ищу чинов, огромного богатства, - разуверьтесь! я хочу
только счастья дочери. Ваше теперешнее положение незавидно, но оно может
поправиться: вы имеете состояние; вас любит дочь моя, она воспитана так,
что составит счастие мужа, - я богата, она у меня одна... Говорите, что вас
удерживает?.. Видите, я не должна бы была вам всего этого говорить, но я
полагаюсь на ваше сердце, на вашу честь; вспомните, у меня одна дочь...
одна...
Она заплакала.
- Княгиня, - сказал я, - мне невозможно отвечать вам; позвольте мне
поговорить с вашей дочерью наедине...
- Никогда! - воскликнула она, встав со стула в сильном волнении.
- Как хотите, - отвечал я, приготовляясь уйти.
Она задумалась, сделала мне знак рукою, чтоб я подождал, и вышла.
Прошло минут пять; сердце мое сильно билось, но мысли были спокойны, голова
холодна; как я ни искал в груди моей хоть искры любви к милой Мери, но
старания мои были напрасны.
Вот двери отворились, и вошла она, Боже! как переменилась с тех пор, как я
не видал ее, - а давно ли?
Дойдя до середины комнаты, она пошатнулась; я вскочил, подал ей руку и
довел ее до кресел.
Я стоял против нее. Мы долго молчали; ее большие глаза, исполненные
неизъяснимой грусти, казалось, искали в моих что-нибудь похожее на надежду;
ее бледные губы напрасно старались улыбнуться; ее нежные руки, сложенные на
коленах, были так худы и прозрачны, что мне стало жаль ее.
- Княжна, - сказал я, - вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы должны
презирать меня.
На ее щеках показался болезненный румянец.
Я продолжал: - Следственно, вы меня любить не можете...
Она отвернулась, облокотилась на стол, закрыла глаза рукою, и мне
показалось, что в них блеснули слезы.
- Боже мой! - произнесла она едва внятно.
Это становилось невыносимо: еще минута, и я бы упал к ногам ее.
- Итак, вы сами видите, - сказал я сколько мог твердым голосом и с
принужденной усмешкой, - вы сами видите, что я не могу на вас жениться,
если б вы даже этого теперь хотели, то скоро бы раскаялись. Мой разговор с
вашей матушкой принудил меня объясниться с вами так откровенно и так грубо;
я надеюсь, что она в заблуждении: вам легко ее разуверить. Вы видите, я
играю в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль, и даже в этом признаюсь;
вот все, что я могу для вас сделать. Какое бы вы дурное мнение обо мне ни
имели, я ему покоряюсь... Видите ли, я перед вами низок. Не правда ли, если
даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?
Она обернулась ко мне бледная, как мрамор, только глаза ее чудесно
сверкали.
- Я вас ненавижу... - сказала она.
Я поблагодарил, поклонился почтительно и вышел.
Через час курьерская тройка мчала меня из Кисловодска. За несколько верст
до Ессентуков я узнал близ дороги труп моего лихого коня; седло было снято
- вероятно, проезжим казаком, - и вместо седла на спине его сидели два
ворона. Я вздохнул и отвернулся...
И теперь, здесь, в этой скучной крепости, я часто, пробегая мыслию
прошедшее. спрашиваю себя: отчего я не хотел ступить на этот путь, открытый
мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?.. Нет,
я бы не ужился с этой долею! Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе
разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на
берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети
ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку,
прислушивается к одноо
быть, думаете, что я ищу чинов, огромного богатства, - разуверьтесь! я хочу
только счастья дочери. Ваше теперешнее положение незавидно, но оно может
поправиться: вы имеете состояние; вас любит дочь моя, она воспитана так,
что составит счастие мужа, - я богата, она у меня одна... Говорите, что вас
удерживает?.. Видите, я не должна бы была вам всего этого говорить, но я
полагаюсь на ваше сердце, на вашу честь; вспомните, у меня одна дочь...
одна...
Она заплакала.
- Княгиня, - сказал я, - мне невозможно отвечать вам; позвольте мне
поговорить с вашей дочерью наедине...
- Никогда! - воскликнула она, встав со стула в сильном волнении.
- Как хотите, - отвечал я, приготовляясь уйти.
Она задумалась, сделала мне знак рукою, чтоб я подождал, и вышла.
Прошло минут пять; сердце мое сильно билось, но мысли были спокойны, голова
холодна; как я ни искал в груди моей хоть искры любви к милой Мери, но
старания мои были напрасны.
Вот двери отворились, и вошла она, Боже! как переменилась с тех пор, как я
не видал ее, - а давно ли?
Дойдя до середины комнаты, она пошатнулась; я вскочил, подал ей руку и
довел ее до кресел.
Я стоял против нее. Мы долго молчали; ее большие глаза, исполненные
неизъяснимой грусти, казалось, искали в моих что-нибудь похожее на надежду;
ее бледные губы напрасно старались улыбнуться; ее нежные руки, сложенные на
коленах, были так худы и прозрачны, что мне стало жаль ее.
- Княжна, - сказал я, - вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы должны
презирать меня.
На ее щеках показался болезненный румянец.
Я продолжал: - Следственно, вы меня любить не можете...
Она отвернулась, облокотилась на стол, закрыла глаза рукою, и мне
показалось, что в них блеснули слезы.
- Боже мой! - произнесла она едва внятно.
Это становилось невыносимо: еще минута, и я бы упал к ногам ее.
- Итак, вы сами видите, - сказал я сколько мог твердым голосом и с
принужденной усмешкой, - вы сами видите, что я не могу на вас жениться,
если б вы даже этого теперь хотели, то скоро бы раскаялись. Мой разговор с
вашей матушкой принудил меня объясниться с вами так откровенно и так грубо;
я надеюсь, что она в заблуждении: вам легко ее разуверить. Вы видите, я
играю в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль, и даже в этом признаюсь;
вот все, что я могу для вас сделать. Какое бы вы дурное мнение обо мне ни
имели, я ему покоряюсь... Видите ли, я перед вами низок. Не правда ли, если
даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?
Она обернулась ко мне бледная, как мрамор, только глаза ее чудесно
сверкали.
- Я вас ненавижу... - сказала она.
Я поблагодарил, поклонился почтительно и вышел.
Через час курьерская тройка мчала меня из Кисловодска. За несколько верст
до Ессентуков я узнал близ дороги труп моего лихого коня; седло было снято
- вероятно, проезжим казаком, - и вместо седла на спине его сидели два
ворона. Я вздохнул и отвернулся...
И теперь, здесь, в этой скучной крепости, я часто, пробегая мыслию
прошедшее. спрашиваю себя: отчего я не хотел ступить на этот путь, открытый
мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?.. Нет,
я бы не ужился с этой долею! Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе
разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на
берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети
ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку,
прислушивается к одноо