му что никто столько не старается
уверить себя в противном.
Теперь я должна тебе объяснить причину моего поспешного отъезда; она тебе
покажется маловажна, потому что касается до одной меня.
Нынче поутру мой муж вошел ко мне и рассказал про твою ссору с Грушницким.
Видно, я очень переменилась в лице, потому что он долго и пристально
смотрел мне в глаза; я едва не упала без памяти при мысли, что ты нынче
должен драться и что я этому причиной; мне казалось, что я сойду с ума...
но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься жив:
невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно! Мой муж долго ходил по
комнате; я не знаю, что он мне говорил, не помню, что я ему отвечала...
верно, я ему сказала, что я тебя люблю... Помню только, что под конец
нашего разговора он оскорбил меня ужасным словом и вышел. Я слышала, как он
велел закладывать карету... Вот уж три часа, как я сижу у окна и жду твоего
возврата... Но ты жив, ты не можешь умереть!.. Карета почти готова...
Прощай, прощай... Я погибла, - но что за нужда?.. Если б я могла быть
уверена, что ты всегда меня будешь помнить, - не говорю уж любить, - нет,
только помнить... Прощай; идут... я должна спрятать письмо...
Не правда ли, ты не любишь Мери? ты не женишься на ней? Послушай, ты должен
мне принести эту жертву: я для тебя потеряла все на свете..."
Я как безумный выскочил на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса, которого
водили по двору, и пустился во весь дух по дороге в Пятигорск. Я беспощадно
погонял измученного коня, который, хрипя и весь в пене, мчал меня по
каменистой дороге.
Солнце уже спряталось в черной туче, отдыхавшей на гребне западных гор; в
ущелье стало темно и сыро. Подкумок, пробираясь по камням, ревел глухо и
однообразно. Я скакал, задыхаясь от нетерпенья. Мысль не застать уже ее в
Пятигорске молотком ударяла мне в сердце! - одну минуту, еще одну минуту
видеть ее, проститься, пожать ей руку... Я молился, проклинал плакал,
смеялся... нет, ничто не выразит моего беспокойства, отчаяния!.. При
возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете -
дороже жизни, чести, счастья! Бог знает, какие странные, какие бешеные
замыслы роились в голове моей... И между тем я все скакал, погоняя
беспощадно. И вот я стал замечать, что конь мой тяжелее дышит; он раза два
уж спотыкнулся на ровном месте... Оставалось пять верст до Ессентуков -
казачьей станицы, где я мог пересесть на другую лошадь.
Все было бы спасено, если б у моего коня достало сил еще на десять минут!
Но вдруг поднимаясь из небольшого оврага, при выезде из гор, на крутом
повороте, он грянулся о землю. Я проворно соскочил, хочу поднять его,
дергаю за повод - напрасно: едва слышный стон вырвался сквозь стиснутые его
зубы; через несколько минут он издох; я остался в степи один, потеряв
последнюю надежду; попробовал идти пешком - ноги мои подкосились;
изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и как
ребенок заплакал.
И долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез и
рыданий; я думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое
хладнокровие - исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и если б
в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся.
Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горячую голову и мысли пришли
в обычный порядок, то я понял, что гнаться за погибшим счастьем бесполезно
и безрассудно. Чего мне еще надобно? - ее видеть? - зачем? не все ли
ко
уверить себя в противном.
Теперь я должна тебе объяснить причину моего поспешного отъезда; она тебе
покажется маловажна, потому что касается до одной меня.
Нынче поутру мой муж вошел ко мне и рассказал про твою ссору с Грушницким.
Видно, я очень переменилась в лице, потому что он долго и пристально
смотрел мне в глаза; я едва не упала без памяти при мысли, что ты нынче
должен драться и что я этому причиной; мне казалось, что я сойду с ума...
но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься жив:
невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно! Мой муж долго ходил по
комнате; я не знаю, что он мне говорил, не помню, что я ему отвечала...
верно, я ему сказала, что я тебя люблю... Помню только, что под конец
нашего разговора он оскорбил меня ужасным словом и вышел. Я слышала, как он
велел закладывать карету... Вот уж три часа, как я сижу у окна и жду твоего
возврата... Но ты жив, ты не можешь умереть!.. Карета почти готова...
Прощай, прощай... Я погибла, - но что за нужда?.. Если б я могла быть
уверена, что ты всегда меня будешь помнить, - не говорю уж любить, - нет,
только помнить... Прощай; идут... я должна спрятать письмо...
Не правда ли, ты не любишь Мери? ты не женишься на ней? Послушай, ты должен
мне принести эту жертву: я для тебя потеряла все на свете..."
Я как безумный выскочил на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса, которого
водили по двору, и пустился во весь дух по дороге в Пятигорск. Я беспощадно
погонял измученного коня, который, хрипя и весь в пене, мчал меня по
каменистой дороге.
Солнце уже спряталось в черной туче, отдыхавшей на гребне западных гор; в
ущелье стало темно и сыро. Подкумок, пробираясь по камням, ревел глухо и
однообразно. Я скакал, задыхаясь от нетерпенья. Мысль не застать уже ее в
Пятигорске молотком ударяла мне в сердце! - одну минуту, еще одну минуту
видеть ее, проститься, пожать ей руку... Я молился, проклинал плакал,
смеялся... нет, ничто не выразит моего беспокойства, отчаяния!.. При
возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете -
дороже жизни, чести, счастья! Бог знает, какие странные, какие бешеные
замыслы роились в голове моей... И между тем я все скакал, погоняя
беспощадно. И вот я стал замечать, что конь мой тяжелее дышит; он раза два
уж спотыкнулся на ровном месте... Оставалось пять верст до Ессентуков -
казачьей станицы, где я мог пересесть на другую лошадь.
Все было бы спасено, если б у моего коня достало сил еще на десять минут!
Но вдруг поднимаясь из небольшого оврага, при выезде из гор, на крутом
повороте, он грянулся о землю. Я проворно соскочил, хочу поднять его,
дергаю за повод - напрасно: едва слышный стон вырвался сквозь стиснутые его
зубы; через несколько минут он издох; я остался в степи один, потеряв
последнюю надежду; попробовал идти пешком - ноги мои подкосились;
изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и как
ребенок заплакал.
И долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез и
рыданий; я думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое
хладнокровие - исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и если б
в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся.
Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горячую голову и мысли пришли
в обычный порядок, то я понял, что гнаться за погибшим счастьем бесполезно
и безрассудно. Чего мне еще надобно? - ее видеть? - зачем? не все ли
ко