нчено между нами? Один горький прощальный поцелуй не обогатит моих
воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться.
Мне, однако, приятно, что я могу плакать! Впрочем, может быть, этому
причиной расстроенные нервы, ночь, проведенная без сна, две минуты против
дула пистолета и пустой желудок.
Все к лучшему! это новое страдание, говоря военным слогом, сделало во мне
счастливую диверсию. Плакать здорово; и потом, вероятно, если б я не
проехался верхом и не был принужден на обратном пути пройти пятнадцать
верст, то и эту ночь сон не сомкнул бы глаз моих.
Я возвратился в Кисловодск в пять часов утра, бросился на постель и заснул
сном Наполеона после Ватерлоо.
Когда я проснулся, на дворе уж было темно. Я сел у отворенного окна,
расстегнул архалук - и горный ветер освежил грудь мою, еще не успокоенную
тяжелым сном усталости. Вдали за рекою, сквозь верхи густых лип, ее
осеняющих, мелькали огне в строеньях крепости и слободки. На дворе у нас
все было тихо, в доме княгини было темно.
Взошел доктор: лоб у него был нахмурен; и он, против обыкновения, не
протянул мне руки.
- Откуда вы, доктор?
- От княгини Лиговской; дочь ее больна - расслабление нервов... Да не в
этом дело, а вот что: начальство догадывается, и хотя ничего нельзя
доказать положительно, однако я вам советую быть осторожнее. Княгиня мне
говорила нынче, что она знает, что вы стрелялись за ее дочь. Ей все этот
старичок рассказал... как бишь его? Он был свидетелем вашей стычки с
Грушницким в ресторации. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть,
мы больше не увидимся, вас ушлют куда-нибудь.
Он на пороге остановился: ему хотелось пожать мне руку... и если б я
показал ему малейшее на это желание, то он бросился бы мне на шею; но я
остался холоден, как камень - и он вышел.
Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка,
помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства,
- а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел
смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже
самые добрые, самые умные!..
На другой день утром, получив приказание от высшего начальства отправиться
в крепость Н., я зашел к княгине проститься.
Она была удивлена, когда на вопрос ее: имею ли я ей сказать что-нибудь
особенно важное? - я отвечал, что желаю ей быть счастливой и прочее.
- А мне нужно с вами поговорить очень серьезно.
Я сел молча.
Явно было, что она не знала, с чего начать; лицо ее побагровело, пухлые ее
пальцы стучали по столу; наконец она начала так, прерывистым голосом:
- Послушайте, мсье Печорин! я думаю, что вы благородный человек.
Я поклонился.
- Я даже в этом уверена, - продолжала она, - хотя ваше поведение несколько
сомнительно; но у вас могут быть причины, которых я не знаю, и их-то вы
должны теперь мне поверить. Вы защитили дочь мою от клеветы, стрелялись за
нее, - следственно, рисковали жизнью... Не отвечайте, я знаю, что вы в этом
не признаетесь, потому что Грушницкий убит (она перекрестилась). Бог ему
простит - и, надеюсь, вам также!.. Это до меня не касается, я не смею
осуждать вас, потому что дочь моя хотя невинно, но была этому причиною. Она
мне все сказала... я думаю, все: вы изъяснились ей в любви... она вам
призналась в своей (тут княгиня тяжело вздохнула). Но она больна, и я
уверена, что это не простая болезнь! Печаль тайная ее убивает; она не
признается, но я уверена, что вы этому причиной.
воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться.
Мне, однако, приятно, что я могу плакать! Впрочем, может быть, этому
причиной расстроенные нервы, ночь, проведенная без сна, две минуты против
дула пистолета и пустой желудок.
Все к лучшему! это новое страдание, говоря военным слогом, сделало во мне
счастливую диверсию. Плакать здорово; и потом, вероятно, если б я не
проехался верхом и не был принужден на обратном пути пройти пятнадцать
верст, то и эту ночь сон не сомкнул бы глаз моих.
Я возвратился в Кисловодск в пять часов утра, бросился на постель и заснул
сном Наполеона после Ватерлоо.
Когда я проснулся, на дворе уж было темно. Я сел у отворенного окна,
расстегнул архалук - и горный ветер освежил грудь мою, еще не успокоенную
тяжелым сном усталости. Вдали за рекою, сквозь верхи густых лип, ее
осеняющих, мелькали огне в строеньях крепости и слободки. На дворе у нас
все было тихо, в доме княгини было темно.
Взошел доктор: лоб у него был нахмурен; и он, против обыкновения, не
протянул мне руки.
- Откуда вы, доктор?
- От княгини Лиговской; дочь ее больна - расслабление нервов... Да не в
этом дело, а вот что: начальство догадывается, и хотя ничего нельзя
доказать положительно, однако я вам советую быть осторожнее. Княгиня мне
говорила нынче, что она знает, что вы стрелялись за ее дочь. Ей все этот
старичок рассказал... как бишь его? Он был свидетелем вашей стычки с
Грушницким в ресторации. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть,
мы больше не увидимся, вас ушлют куда-нибудь.
Он на пороге остановился: ему хотелось пожать мне руку... и если б я
показал ему малейшее на это желание, то он бросился бы мне на шею; но я
остался холоден, как камень - и он вышел.
Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка,
помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства,
- а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел
смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже
самые добрые, самые умные!..
На другой день утром, получив приказание от высшего начальства отправиться
в крепость Н., я зашел к княгине проститься.
Она была удивлена, когда на вопрос ее: имею ли я ей сказать что-нибудь
особенно важное? - я отвечал, что желаю ей быть счастливой и прочее.
- А мне нужно с вами поговорить очень серьезно.
Я сел молча.
Явно было, что она не знала, с чего начать; лицо ее побагровело, пухлые ее
пальцы стучали по столу; наконец она начала так, прерывистым голосом:
- Послушайте, мсье Печорин! я думаю, что вы благородный человек.
Я поклонился.
- Я даже в этом уверена, - продолжала она, - хотя ваше поведение несколько
сомнительно; но у вас могут быть причины, которых я не знаю, и их-то вы
должны теперь мне поверить. Вы защитили дочь мою от клеветы, стрелялись за
нее, - следственно, рисковали жизнью... Не отвечайте, я знаю, что вы в этом
не признаетесь, потому что Грушницкий убит (она перекрестилась). Бог ему
простит - и, надеюсь, вам также!.. Это до меня не касается, я не смею
осуждать вас, потому что дочь моя хотя невинно, но была этому причиною. Она
мне все сказала... я думаю, все: вы изъяснились ей в любви... она вам
призналась в своей (тут княгиня тяжело вздохнула). Но она больна, и я
уверена, что это не простая болезнь! Печаль тайная ее убивает; она не
признается, но я уверена, что вы этому причиной.