Господа, я вас прошу не трогаться с места! - сказал Вулич, приставя дуло
пистолета ко лбу. Все будто окаменели.
- Господин Печорин, прибавил он, - возьмите карту и бросьте вверх.
Я взял со стола, как теперь помню, червонного туза и бросил кверху: дыхание
у всех остановилось; все глаза, выражая страх и какое-то неопределенное
любопытство, бегали от пистолета к роковому тузу, который, трепеща на
воздухе, опускался медленно; в ту минуту, как он коснулся стола, Вулич
спустил курок... осечка!
- Слава Богу! - вскрикнули многие, - не заряжен...
- Посмотрим, однако ж, - сказал Вулич. Он взвел опять курок, прицелился в
фуражку, висевшую над окном; выстрел раздался - дым наполнил комнату. Когда
он рассеялся, сняли фуражку: она была пробита в самой середине и пуля
глубоко засела в стене.
Минуты три никто не мог слова вымолвить. Вулич пересыпал в свой кошелек мои
червонцы.
Пошли толки о том, отчего пистолет в первый раз не выстрелил; иные
утверждали, что, вероятно, полка была засорена, другие говорили шепотом,
что прежде порох был сырой и что после Вулич присыпал свежего; но я
утверждал, что последнее предположение несправедливо, потому что я во все
время не спускал глаз с пистолета.
- Вы счастливы в игре, - сказал я Вуличу...
- В первый раз от роду, - отвечал он, самодовольно улыбаясь, - это лучше
банка и штосса.
- Зато немножко опаснее.
- А что? вы начали верить предопределению?
- Верю; только не понимаю теперь, отчего мне казалось, будто вы непременно
должны нынче умереть...
Этот же человек, который так недавно метил себе преспокойно в лоб, теперь
вдруг вспыхнул и смутился.
- Однако же довольно! - сказал он, вставая, пари наше кончилось, и теперь
ваши замечания, мне кажется, неуместны... - Он взял шапку и ушел. Это мне
показалось странным - и недаром!..
Скоро все разошлись по домам, различно толкуя о причудах Вулича и,
вероятно, в один голос называя меня эгоистом, потому что я держал пари
против человека, который хотел застрелиться; как будто он без меня не мог
найти удобного случая!..
Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный,
как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов;
звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я
вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные
принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за
какие-нибудь вымышленные права!.. И что ж? эти лампады, зажженные, по их
мнению, только для того, чтобы освещать их битвы и торжества, горят с
прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как
огонек, зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу
воли придавала им уверенность, что целое небо со своими бесчисленными
жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!.. А мы, их
жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без
наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при
мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для
блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому знаем его
невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши
предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни
надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения,
которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или судьбою...
И много других подобных дум проходило в уме моем; я их
пистолета ко лбу. Все будто окаменели.
- Господин Печорин, прибавил он, - возьмите карту и бросьте вверх.
Я взял со стола, как теперь помню, червонного туза и бросил кверху: дыхание
у всех остановилось; все глаза, выражая страх и какое-то неопределенное
любопытство, бегали от пистолета к роковому тузу, который, трепеща на
воздухе, опускался медленно; в ту минуту, как он коснулся стола, Вулич
спустил курок... осечка!
- Слава Богу! - вскрикнули многие, - не заряжен...
- Посмотрим, однако ж, - сказал Вулич. Он взвел опять курок, прицелился в
фуражку, висевшую над окном; выстрел раздался - дым наполнил комнату. Когда
он рассеялся, сняли фуражку: она была пробита в самой середине и пуля
глубоко засела в стене.
Минуты три никто не мог слова вымолвить. Вулич пересыпал в свой кошелек мои
червонцы.
Пошли толки о том, отчего пистолет в первый раз не выстрелил; иные
утверждали, что, вероятно, полка была засорена, другие говорили шепотом,
что прежде порох был сырой и что после Вулич присыпал свежего; но я
утверждал, что последнее предположение несправедливо, потому что я во все
время не спускал глаз с пистолета.
- Вы счастливы в игре, - сказал я Вуличу...
- В первый раз от роду, - отвечал он, самодовольно улыбаясь, - это лучше
банка и штосса.
- Зато немножко опаснее.
- А что? вы начали верить предопределению?
- Верю; только не понимаю теперь, отчего мне казалось, будто вы непременно
должны нынче умереть...
Этот же человек, который так недавно метил себе преспокойно в лоб, теперь
вдруг вспыхнул и смутился.
- Однако же довольно! - сказал он, вставая, пари наше кончилось, и теперь
ваши замечания, мне кажется, неуместны... - Он взял шапку и ушел. Это мне
показалось странным - и недаром!..
Скоро все разошлись по домам, различно толкуя о причудах Вулича и,
вероятно, в один голос называя меня эгоистом, потому что я держал пари
против человека, который хотел застрелиться; как будто он без меня не мог
найти удобного случая!..
Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный,
как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов;
звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я
вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные
принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за
какие-нибудь вымышленные права!.. И что ж? эти лампады, зажженные, по их
мнению, только для того, чтобы освещать их битвы и торжества, горят с
прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как
огонек, зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу
воли придавала им уверенность, что целое небо со своими бесчисленными
жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!.. А мы, их
жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без
наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при
мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для
блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому знаем его
невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши
предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни
надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения,
которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или судьбою...
И много других подобных дум проходило в уме моем; я их