он опустил дуло пистолета и, побледнев как полотно, повернулся к
своему секунданту.
- Не могу, - сказал он глухим голосом.
- Трус! - отвечал капитан.
Выстрел раздался. Пуля оцарапала мне колено. Я невольно сделал несколько
шагов вперед, чтоб поскорей удалиться от края.
- Ну, брат Грушницкий, жаль, что промахнулся! - сказал капитан, - теперь
твоя очередь, становись! Обними меня прежде: мы уж не увидимся! - Они
обнялись; капитан едва мог удержаться от смеха. - Не бойся, - прибавил он,
хитро взглянув на Грушницкого, - все вздор на свете!.. Натура - дура,
судьба - индейка, а жизнь - копейка!
После этой трагической фразы, сказанной с приличною важностью, он отошел на
свое место; Иван Игнатьич со слезами обнял также Грушницкого, и вот он
остался один против меня. Я до сих пор стараюсь объяснить себе, какого роду
чувство кипело тогда в груди моей: то было и досада оскорбленного
самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся при мысли, что этот человек,
теперь с такою уверенностью, с такой спокойной дерзостью на меня глядящий,
две минуты тому назад, не подвергая себя никакой опасности, хотел меня
убить как собаку, ибо раненный в ногу немного сильнее, я бы непременно
свалился с утеса.
Я несколько минут смотрел ему пристально в лицо, стараясь заметить хоть
легкий след раскаяния. Но мне показалось, что он удерживал улыбку.
- Я вам советую перед смертью помолиться богу, - сказал я ему тогда.
- Не заботьтесь о моей душе больше чем о своей собственной. Об одном вас
прошу: стреляйте скорее.
- И вы не отказываетесь от своей клеветы? не просите у меня прощения?..
Подумайте хорошенько: не говорит ли вам чего-нибудь совесть?
- Господин Печорин! - закричал драгунский капитан, - вы здесь не для того,
чтоб исповедовать, позвольте вам заметить... Кончимте скорее; неравно
кто-нибудь проедет по ущелью - и нас увидят.
- Хорошо, доктор, подойдите ко мне.
Доктор подошел. Бедный доктор! он был бледнее, чем Грушницкий десять минут
тому назад.
Следующие слова я произнес нарочно с расстановкой, громко и внятно, как
произносят смертный приговор:
- Доктор, эти господа, вероятно, второпях, забыли положить пулю в мой
пистолет: прошу вас зарядить его снова, - и хорошенько!
- Не может быть! - кричал капитан, - не может быть! я зарядил оба
пистолета; разве что из вашего пуля выкатилась... это не моя вина! - А вы
не имеете права перезаряжать... никакого права... это совершенно против
правил; я не позволю...
- Хорошо! - сказал я капитану, - если так, то мы будем с вами стреляться на
тех же условиях... Он замялся.
Грушницкий стоял, опустив голову на грудь, смущенный и мрачный.
- Оставь их! - сказал он наконец капитану, который хотел вырвать пистолет
мой из рук доктора... - Ведь ты сам знаешь, что они правы.
Напрасно капитан делал ему разные знаки, - Грушницкий не хотел и смотреть.
Между тем доктор зарядил пистолет и подал мне. Увидев это, капитан плюнул и
топнул ногой.
- Дурак же ты, братец, - сказал он, - пошлый дурак!.. Уж положился на меня,
так слушайся во всем... Поделом же тебе! околевай себе, как муха... - Он
отвернулся и, отходя, пробормотал: - А все-таки это совершенно против
правил.
- Грушницкий! - сказал я, - еще есть время; откажись от своей клеветы, и я
тебе прощу все. Тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие
удовлетворено; - вспомни - мы были когда-то друзьями...
Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали.
- Стреляйте! - отвечал он, - я себя презираю, а вас н
своему секунданту.
- Не могу, - сказал он глухим голосом.
- Трус! - отвечал капитан.
Выстрел раздался. Пуля оцарапала мне колено. Я невольно сделал несколько
шагов вперед, чтоб поскорей удалиться от края.
- Ну, брат Грушницкий, жаль, что промахнулся! - сказал капитан, - теперь
твоя очередь, становись! Обними меня прежде: мы уж не увидимся! - Они
обнялись; капитан едва мог удержаться от смеха. - Не бойся, - прибавил он,
хитро взглянув на Грушницкого, - все вздор на свете!.. Натура - дура,
судьба - индейка, а жизнь - копейка!
После этой трагической фразы, сказанной с приличною важностью, он отошел на
свое место; Иван Игнатьич со слезами обнял также Грушницкого, и вот он
остался один против меня. Я до сих пор стараюсь объяснить себе, какого роду
чувство кипело тогда в груди моей: то было и досада оскорбленного
самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся при мысли, что этот человек,
теперь с такою уверенностью, с такой спокойной дерзостью на меня глядящий,
две минуты тому назад, не подвергая себя никакой опасности, хотел меня
убить как собаку, ибо раненный в ногу немного сильнее, я бы непременно
свалился с утеса.
Я несколько минут смотрел ему пристально в лицо, стараясь заметить хоть
легкий след раскаяния. Но мне показалось, что он удерживал улыбку.
- Я вам советую перед смертью помолиться богу, - сказал я ему тогда.
- Не заботьтесь о моей душе больше чем о своей собственной. Об одном вас
прошу: стреляйте скорее.
- И вы не отказываетесь от своей клеветы? не просите у меня прощения?..
Подумайте хорошенько: не говорит ли вам чего-нибудь совесть?
- Господин Печорин! - закричал драгунский капитан, - вы здесь не для того,
чтоб исповедовать, позвольте вам заметить... Кончимте скорее; неравно
кто-нибудь проедет по ущелью - и нас увидят.
- Хорошо, доктор, подойдите ко мне.
Доктор подошел. Бедный доктор! он был бледнее, чем Грушницкий десять минут
тому назад.
Следующие слова я произнес нарочно с расстановкой, громко и внятно, как
произносят смертный приговор:
- Доктор, эти господа, вероятно, второпях, забыли положить пулю в мой
пистолет: прошу вас зарядить его снова, - и хорошенько!
- Не может быть! - кричал капитан, - не может быть! я зарядил оба
пистолета; разве что из вашего пуля выкатилась... это не моя вина! - А вы
не имеете права перезаряжать... никакого права... это совершенно против
правил; я не позволю...
- Хорошо! - сказал я капитану, - если так, то мы будем с вами стреляться на
тех же условиях... Он замялся.
Грушницкий стоял, опустив голову на грудь, смущенный и мрачный.
- Оставь их! - сказал он наконец капитану, который хотел вырвать пистолет
мой из рук доктора... - Ведь ты сам знаешь, что они правы.
Напрасно капитан делал ему разные знаки, - Грушницкий не хотел и смотреть.
Между тем доктор зарядил пистолет и подал мне. Увидев это, капитан плюнул и
топнул ногой.
- Дурак же ты, братец, - сказал он, - пошлый дурак!.. Уж положился на меня,
так слушайся во всем... Поделом же тебе! околевай себе, как муха... - Он
отвернулся и, отходя, пробормотал: - А все-таки это совершенно против
правил.
- Грушницкий! - сказал я, - еще есть время; откажись от своей клеветы, и я
тебе прощу все. Тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие
удовлетворено; - вспомни - мы были когда-то друзьями...
Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали.
- Стреляйте! - отвечал он, - я себя презираю, а вас н