каться. Грушницкий шел впереди, за ним его секунданты, а потом мы с
доктором.
- Я вам удивляюсь, - сказал доктор, пожав мне крепко руку. - Дайте пощупать
пульс!.. О-го! лихорадочный!.. но на лице ничего не заметно... только глаза
у вас блестят ярче обыкновенного.
Вдруг мелкие камни с шумом покатились нам под ноги. Что это? Грушницкий
споткнулся, ветка, за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы
вниз на спине, если б его секунданты не поддержали.
- Берегитесь! - закричал я ему, - не падайте заранее; это дурная примета.
Вспомните Юлия Цезаря!
Вот мы взобрались на вершину выдавшейся скалы: площадка была покрыта мелким
песком, будто нарочно для поединка. Кругом, теряясь в золотом тумане утра,
теснились вершины гор, как бесчисленное стадо, и Эльборус на юге вставал
белою громадой, замыкая цепь льдистых вершин, между которых уж бродили
волокнистые облака, набежавшие с востока. Я подошел к краю площадки и
посмотрел вниз, голова чуть-чуть у меня не закружилась, там внизу казалось
темно и холодно, как в гробе; мшистые зубцы скал, сброшенных грозою и
временем, ожидали своей добычи.
Площадка, на которой мы должны были драться, изображала почти правильный
треугольник. От выдавшегося угла отмерили шесть шагов и решили, что тот,
кому придется первому встретить неприятельский огонь, станет на самом углу,
спиною к пропасти; если он не будет убит, то противники поменяются местами.
Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе
его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к
лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать... Я
хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала.
Кто не заключал таких условий с своею совестью?
- Бросьте жребий, доктор! - сказал капитан.
Доктор вынул из кармана серебряную монету и поднял ее кверху.
- Решетка! - закричал Грушницкий поспешно, как человек, которого вдруг
разбудил дружеский толчок.
- Орел! - сказал я.
Монета взвилась и упала звеня; все бросились к ней.
- Вы счастливы, - сказал я Грушницкому, - вам стрелять первому! Но помните,
что если вы меня не убьете, то я не промахнусь - даю вам честное слово.
Он покраснел; ему было стыдно убить человека безоружного; я глядел на него
пристально; с минуту мне казалось, что он бросится к ногам моим, умоляя о
прощении; но как признаться в таком подлом умысле?.. Ему оставалось одно
средство - выстрелить на воздух; я был уверен, что он выстрелит на воздух!
Одно могло этому помешать: мысль, что я потребую вторичного поединка.
- Пора! - шепнул мне доктор, дергая за рукав, - если вы теперь не скажете,
что мы знаем их намерения, то все пропало. Посмотрите, он уж заряжает...
если вы ничего не скажете, то я сам...
- Ни за что на свете, доктор! - отвечал я, удерживая его за руку, - вы все
испортите; вы мне дали слово не мешать... Какое вам дело? Может быть, я
хочу быть убит...
Он посмотрел на меня с удивлением.
- О, это другое!.. только на меня на том свете не жалуйтесь...
Капитан между тем зарядил свои пистолеты, подал один Грушницкому, с улыбкою
шепнув ему что-то; другой мне.
Я стал на углу площадки, крепко упершись левой ногою в камень и наклонясь
немного наперед, чтобы в случае легкой раны не опрокинуться назад.
Грушницкий стал против меня и по данному знаку начал поднимать пистолет.
Колени его дрожали. Он целил мне прямо в лоб...
Неизъяснимое бешенство закипело в груди моей.
Вдруг
доктором.
- Я вам удивляюсь, - сказал доктор, пожав мне крепко руку. - Дайте пощупать
пульс!.. О-го! лихорадочный!.. но на лице ничего не заметно... только глаза
у вас блестят ярче обыкновенного.
Вдруг мелкие камни с шумом покатились нам под ноги. Что это? Грушницкий
споткнулся, ветка, за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы
вниз на спине, если б его секунданты не поддержали.
- Берегитесь! - закричал я ему, - не падайте заранее; это дурная примета.
Вспомните Юлия Цезаря!
Вот мы взобрались на вершину выдавшейся скалы: площадка была покрыта мелким
песком, будто нарочно для поединка. Кругом, теряясь в золотом тумане утра,
теснились вершины гор, как бесчисленное стадо, и Эльборус на юге вставал
белою громадой, замыкая цепь льдистых вершин, между которых уж бродили
волокнистые облака, набежавшие с востока. Я подошел к краю площадки и
посмотрел вниз, голова чуть-чуть у меня не закружилась, там внизу казалось
темно и холодно, как в гробе; мшистые зубцы скал, сброшенных грозою и
временем, ожидали своей добычи.
Площадка, на которой мы должны были драться, изображала почти правильный
треугольник. От выдавшегося угла отмерили шесть шагов и решили, что тот,
кому придется первому встретить неприятельский огонь, станет на самом углу,
спиною к пропасти; если он не будет убит, то противники поменяются местами.
Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе
его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к
лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать... Я
хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала.
Кто не заключал таких условий с своею совестью?
- Бросьте жребий, доктор! - сказал капитан.
Доктор вынул из кармана серебряную монету и поднял ее кверху.
- Решетка! - закричал Грушницкий поспешно, как человек, которого вдруг
разбудил дружеский толчок.
- Орел! - сказал я.
Монета взвилась и упала звеня; все бросились к ней.
- Вы счастливы, - сказал я Грушницкому, - вам стрелять первому! Но помните,
что если вы меня не убьете, то я не промахнусь - даю вам честное слово.
Он покраснел; ему было стыдно убить человека безоружного; я глядел на него
пристально; с минуту мне казалось, что он бросится к ногам моим, умоляя о
прощении; но как признаться в таком подлом умысле?.. Ему оставалось одно
средство - выстрелить на воздух; я был уверен, что он выстрелит на воздух!
Одно могло этому помешать: мысль, что я потребую вторичного поединка.
- Пора! - шепнул мне доктор, дергая за рукав, - если вы теперь не скажете,
что мы знаем их намерения, то все пропало. Посмотрите, он уж заряжает...
если вы ничего не скажете, то я сам...
- Ни за что на свете, доктор! - отвечал я, удерживая его за руку, - вы все
испортите; вы мне дали слово не мешать... Какое вам дело? Может быть, я
хочу быть убит...
Он посмотрел на меня с удивлением.
- О, это другое!.. только на меня на том свете не жалуйтесь...
Капитан между тем зарядил свои пистолеты, подал один Грушницкому, с улыбкою
шепнув ему что-то; другой мне.
Я стал на углу площадки, крепко упершись левой ногою в камень и наклонясь
немного наперед, чтобы в случае легкой раны не опрокинуться назад.
Грушницкий стал против меня и по данному знаку начал поднимать пистолет.
Колени его дрожали. Он целил мне прямо в лоб...
Неизъяснимое бешенство закипело в груди моей.
Вдруг