о мной,
возмутить мою душу и потом оставить.-. Это было бы так подло, так низко,
что одно предположение... о нет! не правда ли, - прибавила она голосом
нежной доверенности, - не правда ли, во мне нет ничего такого, что бы
исключало уважение? Ваш дерзкий поступок... я должна, я должна вам его
простить, потому что позволила... Отвечайте, говорите же, я хочу слышать
ваш голос!.. - В последних словах было такое женское нетерпение, что я
невольно улыбнулся; к счастию, начинало смеркаться. Я ничего не отвечал.
- Вы молчите? - продолжала она, - вы, может быть, хотите, чтоб я первая вам
сказала, что я вас люблю?..
Я молчал...
- Хотите ли этого? - продолжала она, быстро обратясь ко мне... В
решительности ее взора и голоса было что-то страшное...
- Зачем? - отвечал я, пожав плечами.
Она ударила хлыстом свою лошадь и пустилась во весь дух по узкой, опасной
дороге; это произошло так скоро, что я едва мог ее догнать, и то, когда она
уж она присоединилась к остальному обществу. До самого дома она говорила и
смеялась поминутно. В ее движениях было что-то лихорадочное; На меня не
взглянула ни разу. Все заметили эту необыкновенную веселость. И княгиня
внутренно радовалось, глядя на свою дочку; а у дочки просто нервический
припадок: она проведет ночь без сна и будет плакать. Эта мысль мне
доставляет необъятное наслаждение: есть минуты, когда я понимаю Вампира...
А еще слыву добрым малым и добиваюсь этого названия!
Слезши с лошадей, дамы вошли к княгине; я был взволнован и поскакал в горы
развеять мысли, толпившиеся в голове моей. Росистый вечер дышал упоительной
прохладой. Луна подымалась из-за темных вершин. Каждый шаг моей некованой
лошади глухо раздавался в молчании ущелий; у водопада я напоил коня, жадно
вдохнул в себя раза два свежий воздух южной ночи и пустился в обратный
путь. Я ехал через слободку. Огни начинали угасать в окнах; часовые на валу
крепости и казаки на окрестных пикетах протяжно перекликались...
В одном из домов слободки, построенном на краю обрыва, заметил я
чрезвычайное освещение; по временам раздавался нестройный говор и крики,
изобличавшие военную пирушку. Я слез и подкрался к окну; неплотно
притворенный ставень позволил мне видеть пирующих и расслышать их слова.
Говорили обо мне.
Драгунский капитан, разгоряченный вином, ударил по столу кулаком, требуя
внимания.
- Господа! - сказал он, - это ни на что не похоже. Печорина надо проучить!
Эти петербургские слетки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он
думает, что он только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые
перчатки и вычищенные сапоги.
- И что за надменная улыбка! А я уверен между тем, что он трус, - да, трус!
- Я думаю тоже, - сказал Грушницкий. - Он любит отшучиваться. Я раз ему
таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все
обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это
было его дело; да не хотел и связываться...
- Грушницкий на него зол за то, что он отбил у него княжну, - сказал
кто-то.
- Вот еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился за княжной, да и
тотчас отстал, потому что не хочу жениться, а компрометировать девушку не в
моих правилах.
- Да я вас уверяю, что он первейший трус, то есть Печорин, а не Грушницкий,
- о, Грушницкий молодец, и притом он мой истинный друг! - сказал опять
драгунский капитан. - Господа! никто здесь его не защищает? Никто? тем
лучше! Хотите испытать его храбрость? Это нас позабавит...
возмутить мою душу и потом оставить.-. Это было бы так подло, так низко,
что одно предположение... о нет! не правда ли, - прибавила она голосом
нежной доверенности, - не правда ли, во мне нет ничего такого, что бы
исключало уважение? Ваш дерзкий поступок... я должна, я должна вам его
простить, потому что позволила... Отвечайте, говорите же, я хочу слышать
ваш голос!.. - В последних словах было такое женское нетерпение, что я
невольно улыбнулся; к счастию, начинало смеркаться. Я ничего не отвечал.
- Вы молчите? - продолжала она, - вы, может быть, хотите, чтоб я первая вам
сказала, что я вас люблю?..
Я молчал...
- Хотите ли этого? - продолжала она, быстро обратясь ко мне... В
решительности ее взора и голоса было что-то страшное...
- Зачем? - отвечал я, пожав плечами.
Она ударила хлыстом свою лошадь и пустилась во весь дух по узкой, опасной
дороге; это произошло так скоро, что я едва мог ее догнать, и то, когда она
уж она присоединилась к остальному обществу. До самого дома она говорила и
смеялась поминутно. В ее движениях было что-то лихорадочное; На меня не
взглянула ни разу. Все заметили эту необыкновенную веселость. И княгиня
внутренно радовалось, глядя на свою дочку; а у дочки просто нервический
припадок: она проведет ночь без сна и будет плакать. Эта мысль мне
доставляет необъятное наслаждение: есть минуты, когда я понимаю Вампира...
А еще слыву добрым малым и добиваюсь этого названия!
Слезши с лошадей, дамы вошли к княгине; я был взволнован и поскакал в горы
развеять мысли, толпившиеся в голове моей. Росистый вечер дышал упоительной
прохладой. Луна подымалась из-за темных вершин. Каждый шаг моей некованой
лошади глухо раздавался в молчании ущелий; у водопада я напоил коня, жадно
вдохнул в себя раза два свежий воздух южной ночи и пустился в обратный
путь. Я ехал через слободку. Огни начинали угасать в окнах; часовые на валу
крепости и казаки на окрестных пикетах протяжно перекликались...
В одном из домов слободки, построенном на краю обрыва, заметил я
чрезвычайное освещение; по временам раздавался нестройный говор и крики,
изобличавшие военную пирушку. Я слез и подкрался к окну; неплотно
притворенный ставень позволил мне видеть пирующих и расслышать их слова.
Говорили обо мне.
Драгунский капитан, разгоряченный вином, ударил по столу кулаком, требуя
внимания.
- Господа! - сказал он, - это ни на что не похоже. Печорина надо проучить!
Эти петербургские слетки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он
думает, что он только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые
перчатки и вычищенные сапоги.
- И что за надменная улыбка! А я уверен между тем, что он трус, - да, трус!
- Я думаю тоже, - сказал Грушницкий. - Он любит отшучиваться. Я раз ему
таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все
обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это
было его дело; да не хотел и связываться...
- Грушницкий на него зол за то, что он отбил у него княжну, - сказал
кто-то.
- Вот еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился за княжной, да и
тотчас отстал, потому что не хочу жениться, а компрометировать девушку не в
моих правилах.
- Да я вас уверяю, что он первейший трус, то есть Печорин, а не Грушницкий,
- о, Грушницкий молодец, и притом он мой истинный друг! - сказал опять
драгунский капитан. - Господа! никто здесь его не защищает? Никто? тем
лучше! Хотите испытать его храбрость? Это нас позабавит...