как поэты пишут и женщины их читают (за что им глубочайшая
благодарность), их столько раз называли ангелами, что они в самом деле, в
простоте душевной, поверили этому комплименту, забывая, что те же поэты за
деньги величали Нерона полубогом...
Не кстати было бы мне говорить о них с такою злостью, - мне, который, кроме
их, на свете ничего не любил, - мне, который всегда готов был им жертвовать
спокойствием, честолюбием, жизнию... Но ведь я не в припадке досады и
оскорбленного самолюбия стараюсь сдернуть с них то волшебное покрывало,
сквозь которое лишь привычный взор проникает. Нет, все, что я говорю о них,
есть только следствие
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет.
Женщины должны бы желать, чтоб все мужчины их так же хорошо знали, как я,
потому что я люблю их во сто раз больше с тех пор, как их не боюсь и постиг
их мелкие слабости.
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором
рассказывает Тасс в своем "Освобожденном Ерусалиме". "Только приступи, -
говорил он, - на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси:
долг, гордость, приличие... Надо только не смотреть, а идти прямо, -
мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая
поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах
сердце дрогнет и обернешься назад!"
12-го июня
Сегодняшний вечер был обилен происшествиями. Верстах в трех от Кисловодска,
в ущелье, где протекает Подкумок, есть скала, называемая Кольцом; это -
ворота, образованные природой; они подымаются на высоком холме, и заходящее
солнце сквозь них бросает на мир свой последний пламенный взгляд.
Многочисленная кавалькада отправилась туда посмотреть на закат солнца
сквозь каменное окошко. Никто из нас, по правде сказать, не думал о солнце.
Я ехал возле княжны; возвращаясь домой, надо было переезжать Подкумок
вброд. Горные речки, самые мелкие, опасны, особенно тем, что дно их -
совершенный калейдоскоп: каждый день от напора волн оно изменяется; где был
вчера камень, там нынче яма. Я взял под уздцы лошадь княжны и свел ее в
воду, которая не была выше колен; мы тихонько стали подвигаться наискось
против течения. Известно, что, переезжая быстрые речки, не должно смотреть
на воду, ибо тотчас голова закружится. Я забыл об этом предварить княжну
Мери.
Мы были уж на середине, в самой быстрине, когда она вдруг на седле
покачнулась. "Мне дурно!" - проговорила она слабым голосом... Я быстро
наклонился к ней, обвил рукою ее гибкую талию. "Смотрите наверх! - шепнул я
ей, - это ничего, только не бойтесь; я с вами".
Ей стало лучше; она хотела освободиться от моей руки, но я еще крепче обвил
ее нежный мягкий стан; моя щека почти касалась ее щеки; от нее веяло
пламенем.
- Что вы со мною делаете? Боже мой!..
Я не обращал внимания на ее трепет и смущение, и губы мои коснулись ее
нежной щечки; она вздрогнула, но ничего не сказала; мы ехали сзади; никто
не видал. Когда мы выбрались на берег, то все пустились рысью. Княжна
удержала свою лошадь; я остался возле нее; видно было, что ее беспокоило
мое молчание, но я поклялся не говорить ни слова - из любопытства. Мне
хотелось видеть, как она выпутается из этого затруднительного положения.
- Или вы меня презираете, или очень любите! - сказала она наконец голосом,
в котором были слезы. - Может быть, вы хотите посмеяться над
благодарность), их столько раз называли ангелами, что они в самом деле, в
простоте душевной, поверили этому комплименту, забывая, что те же поэты за
деньги величали Нерона полубогом...
Не кстати было бы мне говорить о них с такою злостью, - мне, который, кроме
их, на свете ничего не любил, - мне, который всегда готов был им жертвовать
спокойствием, честолюбием, жизнию... Но ведь я не в припадке досады и
оскорбленного самолюбия стараюсь сдернуть с них то волшебное покрывало,
сквозь которое лишь привычный взор проникает. Нет, все, что я говорю о них,
есть только следствие
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет.
Женщины должны бы желать, чтоб все мужчины их так же хорошо знали, как я,
потому что я люблю их во сто раз больше с тех пор, как их не боюсь и постиг
их мелкие слабости.
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором
рассказывает Тасс в своем "Освобожденном Ерусалиме". "Только приступи, -
говорил он, - на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси:
долг, гордость, приличие... Надо только не смотреть, а идти прямо, -
мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая
поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах
сердце дрогнет и обернешься назад!"
12-го июня
Сегодняшний вечер был обилен происшествиями. Верстах в трех от Кисловодска,
в ущелье, где протекает Подкумок, есть скала, называемая Кольцом; это -
ворота, образованные природой; они подымаются на высоком холме, и заходящее
солнце сквозь них бросает на мир свой последний пламенный взгляд.
Многочисленная кавалькада отправилась туда посмотреть на закат солнца
сквозь каменное окошко. Никто из нас, по правде сказать, не думал о солнце.
Я ехал возле княжны; возвращаясь домой, надо было переезжать Подкумок
вброд. Горные речки, самые мелкие, опасны, особенно тем, что дно их -
совершенный калейдоскоп: каждый день от напора волн оно изменяется; где был
вчера камень, там нынче яма. Я взял под уздцы лошадь княжны и свел ее в
воду, которая не была выше колен; мы тихонько стали подвигаться наискось
против течения. Известно, что, переезжая быстрые речки, не должно смотреть
на воду, ибо тотчас голова закружится. Я забыл об этом предварить княжну
Мери.
Мы были уж на середине, в самой быстрине, когда она вдруг на седле
покачнулась. "Мне дурно!" - проговорила она слабым голосом... Я быстро
наклонился к ней, обвил рукою ее гибкую талию. "Смотрите наверх! - шепнул я
ей, - это ничего, только не бойтесь; я с вами".
Ей стало лучше; она хотела освободиться от моей руки, но я еще крепче обвил
ее нежный мягкий стан; моя щека почти касалась ее щеки; от нее веяло
пламенем.
- Что вы со мною делаете? Боже мой!..
Я не обращал внимания на ее трепет и смущение, и губы мои коснулись ее
нежной щечки; она вздрогнула, но ничего не сказала; мы ехали сзади; никто
не видал. Когда мы выбрались на берег, то все пустились рысью. Княжна
удержала свою лошадь; я остался возле нее; видно было, что ее беспокоило
мое молчание, но я поклялся не говорить ни слова - из любопытства. Мне
хотелось видеть, как она выпутается из этого затруднительного положения.
- Или вы меня презираете, или очень любите! - сказала она наконец голосом,
в котором были слезы. - Может быть, вы хотите посмеяться над