акал в степь; я люблю скакать на
гояччей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью
глотаю я благовонный воздух и устремляю взоры в синюю даль, стараясь
уловить туманные очерки предметов, которые ежеминутно становятся все яснее
и яснее. Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни
томило мысль, все в минуту рассеется; на душе станет легко, усталость тела
победит тревогу ума. Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде
кудрявых гор, озаренных южным солнцем, при виде голубого неба или внимая
шуму потока, падающего с утеса на утес.
Я думаю, казаки, зевающие на своих вышках, видя меня скачущего без нужды и
цели, долго мучились этой загадкой, ибо, верно, по одежде приняли меня за
черкеса. Мне в самом деле говорили, что в черкесском костюме верхом я
больше похож на кабардинца, чем многие кабардинцы. И точно, что касается до
этой благородной боевой одежды, я совершенный денди: ни одного галуна
лишнего; оружие ценное в простой отделке, мех на шапке не слишком длинный,
не слишком короткий; ноговицы и черевики пригнаны со всевозможной
точностью; бешмет белый, черкеска темно-бурая. Я долго изучал горскую
посадку: ничем нельзя так польстить моему самолюбию, как признавая мое
искусство в верховой езде на кавказский лад. Я держу четырех лошадей: одну
для себя, трех для приятелей, чтоб не скучно было одному таскаться по
полям; они берут моих лошадей с удовольствием и никогда со мной не ездят
вместе. Было уже шесть часов пополудни, когда вспомнил я, что пора обедать;
лошадь моя была измучена; я выехал на дорогу, ведущую из Пятигорска в
немецкую колонию, куда часто водяное общество ездит en piquenique6. Дорога
идет, извиваясь между кустарниками, опускаясь в небольшие овраги, где
протекают шумные ручьи под сенью высоких трав; кругом амфитеатром
возвышаются синие громады Бешту, Змеиной, Железной и Лысой горы. Спустясь в
один из таких оврагов, называемых на здешнем наречии балками, я
остановился, чтоб напоить лошадь; в это время показалась на дороге шумная и
блестящая кавалькада: дамы в черных и голубых амазонках, кавалеры в
костюмах, составляющих смесь черкесского с нижегородским; впереди ехал
Грушницкий с княжною Мери.
Дамы на водах еще верят нападениям черкесов среди белого дня; вероятно,
поэтому Грушницкий сверх солдатской шинели повесил шашку и пару пистолетов:
он был довольно смешон в этом геройском облечении. Высокий куст закрывал
меня от них, но сквозь листья его я мог видеть все и отгадать по выражениям
их лиц, что разговор был сентиментальный. Наконец они приблизились к
спуску; Грушницкий взял за повод лошадь княжны, и тогда я услышал конец их
разговора:
- И вы целую жизнь хотите остаться на Кавказе? - говорила княжна.
- Что для меня Россия! - отвечал ее кавалер, - страна, где тысячи людей,
потому что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как
здесь - здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами...
- Напротив... - сказала княжна, покраснев.
Лицо Грушницкого изобразило удовольствие. Он продолжал:
- Здесь моя жизнь протечет шумно, незаметно и быстро, под пулями дикарей, и
если бы бог мне каждый год посылал один светлый женский взгляд, один,
подобный тому...
В это время они поравнялись со мной; я ударил плетью по лошади и выехал
из-за куста...
- Mon Dieu, un Circassien!..7 - вскрикнула княжна в ужасе. Чтоб ее
совершенно разуверить, я отвечал по-французски, слегка наклонясь:
- Ne craignez rien, mada
гояччей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью
глотаю я благовонный воздух и устремляю взоры в синюю даль, стараясь
уловить туманные очерки предметов, которые ежеминутно становятся все яснее
и яснее. Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни
томило мысль, все в минуту рассеется; на душе станет легко, усталость тела
победит тревогу ума. Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде
кудрявых гор, озаренных южным солнцем, при виде голубого неба или внимая
шуму потока, падающего с утеса на утес.
Я думаю, казаки, зевающие на своих вышках, видя меня скачущего без нужды и
цели, долго мучились этой загадкой, ибо, верно, по одежде приняли меня за
черкеса. Мне в самом деле говорили, что в черкесском костюме верхом я
больше похож на кабардинца, чем многие кабардинцы. И точно, что касается до
этой благородной боевой одежды, я совершенный денди: ни одного галуна
лишнего; оружие ценное в простой отделке, мех на шапке не слишком длинный,
не слишком короткий; ноговицы и черевики пригнаны со всевозможной
точностью; бешмет белый, черкеска темно-бурая. Я долго изучал горскую
посадку: ничем нельзя так польстить моему самолюбию, как признавая мое
искусство в верховой езде на кавказский лад. Я держу четырех лошадей: одну
для себя, трех для приятелей, чтоб не скучно было одному таскаться по
полям; они берут моих лошадей с удовольствием и никогда со мной не ездят
вместе. Было уже шесть часов пополудни, когда вспомнил я, что пора обедать;
лошадь моя была измучена; я выехал на дорогу, ведущую из Пятигорска в
немецкую колонию, куда часто водяное общество ездит en piquenique6. Дорога
идет, извиваясь между кустарниками, опускаясь в небольшие овраги, где
протекают шумные ручьи под сенью высоких трав; кругом амфитеатром
возвышаются синие громады Бешту, Змеиной, Железной и Лысой горы. Спустясь в
один из таких оврагов, называемых на здешнем наречии балками, я
остановился, чтоб напоить лошадь; в это время показалась на дороге шумная и
блестящая кавалькада: дамы в черных и голубых амазонках, кавалеры в
костюмах, составляющих смесь черкесского с нижегородским; впереди ехал
Грушницкий с княжною Мери.
Дамы на водах еще верят нападениям черкесов среди белого дня; вероятно,
поэтому Грушницкий сверх солдатской шинели повесил шашку и пару пистолетов:
он был довольно смешон в этом геройском облечении. Высокий куст закрывал
меня от них, но сквозь листья его я мог видеть все и отгадать по выражениям
их лиц, что разговор был сентиментальный. Наконец они приблизились к
спуску; Грушницкий взял за повод лошадь княжны, и тогда я услышал конец их
разговора:
- И вы целую жизнь хотите остаться на Кавказе? - говорила княжна.
- Что для меня Россия! - отвечал ее кавалер, - страна, где тысячи людей,
потому что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как
здесь - здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами...
- Напротив... - сказала княжна, покраснев.
Лицо Грушницкого изобразило удовольствие. Он продолжал:
- Здесь моя жизнь протечет шумно, незаметно и быстро, под пулями дикарей, и
если бы бог мне каждый год посылал один светлый женский взгляд, один,
подобный тому...
В это время они поравнялись со мной; я ударил плетью по лошади и выехал
из-за куста...
- Mon Dieu, un Circassien!..7 - вскрикнула княжна в ужасе. Чтоб ее
совершенно разуверить, я отвечал по-французски, слегка наклонясь:
- Ne craignez rien, mada