ее глазок!
Вчера я ее встретил в магазине Челахова; она торговала чудесный персидский
ковер. Княжна упрашивала свою маменьку не скупиться: этот ковер так украсил
бы ее кабинет!.. Я дал сорок рублей лишних и перекупил его; за это я был
вознагражден взглядом, где блистало самое восхитительное бешенство. Около
обеда я велел нарочно провести мимо ее окон мою черкескую лошадь, покрытую
этим ковром. Вернер был у них в это время и говорил мне, что эффект этой
сцены был самый драматический. Княжна хочет проповедовать против меня
ополчение; я даже заметил, что уж два адъютанта при ней со мною очень сухо
кланяются, однако всякий день у меня обедают.
Грушницкий принял таинственный вид: ходит, закинув руки за спину, и никого
не узнает; нога его вдруг выздоровела: он едва хромает. Он нашел случай
вступить в разговор с княгиней и сказал какой-то комплимент княжне: она,
видно, не очень разборчива, ибо с тех пор отвечает на его поклон самой
милой улыбкою.
- Ты решительно не хочешь познакомиться с Лиговскими? - сказал он мне
вчера.
- Решительно.
- Помилуй! самый приятный дом на водах! Все здешнее лучшее общество...
- Мой друг, мне и нездешнее ужасно надоело. А ты у них бываешь?
- Нет еще; я говорил раза два с княжной, и более, но знаешь, как-то
напрашиваться в дом неловко, хотя здесь это и водится... Другое дело, если
б я носил эполеты...
- Помилуй! да эдак ты гораздо интереснее! Ты просто не умеешь пользоваться
своим выгодным положением... да солдатская шинель в глазах чувствительной
барышни тебя делает героем и страдальцем.
Грушницкий самодовольно улыбнулся.
- Какой вздор! - сказал он.
- Я уверен, - продолжал я, - что княжна в тебя уж влюблена!
Он покраснел до ушей и надулся.
О самолюбие! ты рычаг, которым Архимед хотел приподнять земной шар!..
- У тебя все шутки! - сказал он, показывая, будто сердится, - во-первых,
она меня еще так мало знает...
- Женщины любят только тех, которых не знают.
- Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с
приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь
надежды... Вот вы, например, другое дело! - вы победители петербургские:
только посмотрите, так женщины тают... А знаешь ли, Печорин, что княжна о
тебе говорила?
- Как? она тебе уж говорила обо мне?..
- Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца,
случайно; третье слово ее было: "Кто этот господин, у которого такой
неприятный тяжелый взгляд? он был с вами, тогда..." Она покраснела и не
хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. "Вам не нужно сказывать
дня, - отвечал я ей, - он вечно будет мне памятен..." Мой друг, Печорин! я
тебе не поздравляю; ты у нее на дурном замечании... А, право, жаль! потому
что Мери очень мила!..
Надобно заметить, что Грушницкий из тех людей, которые, говоря о женщине, с
которой они едва знакомы, называют ее моя Мери, моя Sophie, если она имела
счастие им понравиться.
Я принял серьезный вид и отвечал ему:
- Да, она недурна... только берегись, Грушницкий! Русские барышни большею
частью питаются только платонической любовью, не примешивая к ней мысли о
замужестве; а платоническая любовь самая беспокойная. Княжна, кажется, из
тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли; если две минуты сряду ей
будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно
возбуждать ее любопытство, твой разговор - никогда не удовлетворять его
вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она д
Вчера я ее встретил в магазине Челахова; она торговала чудесный персидский
ковер. Княжна упрашивала свою маменьку не скупиться: этот ковер так украсил
бы ее кабинет!.. Я дал сорок рублей лишних и перекупил его; за это я был
вознагражден взглядом, где блистало самое восхитительное бешенство. Около
обеда я велел нарочно провести мимо ее окон мою черкескую лошадь, покрытую
этим ковром. Вернер был у них в это время и говорил мне, что эффект этой
сцены был самый драматический. Княжна хочет проповедовать против меня
ополчение; я даже заметил, что уж два адъютанта при ней со мною очень сухо
кланяются, однако всякий день у меня обедают.
Грушницкий принял таинственный вид: ходит, закинув руки за спину, и никого
не узнает; нога его вдруг выздоровела: он едва хромает. Он нашел случай
вступить в разговор с княгиней и сказал какой-то комплимент княжне: она,
видно, не очень разборчива, ибо с тех пор отвечает на его поклон самой
милой улыбкою.
- Ты решительно не хочешь познакомиться с Лиговскими? - сказал он мне
вчера.
- Решительно.
- Помилуй! самый приятный дом на водах! Все здешнее лучшее общество...
- Мой друг, мне и нездешнее ужасно надоело. А ты у них бываешь?
- Нет еще; я говорил раза два с княжной, и более, но знаешь, как-то
напрашиваться в дом неловко, хотя здесь это и водится... Другое дело, если
б я носил эполеты...
- Помилуй! да эдак ты гораздо интереснее! Ты просто не умеешь пользоваться
своим выгодным положением... да солдатская шинель в глазах чувствительной
барышни тебя делает героем и страдальцем.
Грушницкий самодовольно улыбнулся.
- Какой вздор! - сказал он.
- Я уверен, - продолжал я, - что княжна в тебя уж влюблена!
Он покраснел до ушей и надулся.
О самолюбие! ты рычаг, которым Архимед хотел приподнять земной шар!..
- У тебя все шутки! - сказал он, показывая, будто сердится, - во-первых,
она меня еще так мало знает...
- Женщины любят только тех, которых не знают.
- Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с
приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь
надежды... Вот вы, например, другое дело! - вы победители петербургские:
только посмотрите, так женщины тают... А знаешь ли, Печорин, что княжна о
тебе говорила?
- Как? она тебе уж говорила обо мне?..
- Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца,
случайно; третье слово ее было: "Кто этот господин, у которого такой
неприятный тяжелый взгляд? он был с вами, тогда..." Она покраснела и не
хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. "Вам не нужно сказывать
дня, - отвечал я ей, - он вечно будет мне памятен..." Мой друг, Печорин! я
тебе не поздравляю; ты у нее на дурном замечании... А, право, жаль! потому
что Мери очень мила!..
Надобно заметить, что Грушницкий из тех людей, которые, говоря о женщине, с
которой они едва знакомы, называют ее моя Мери, моя Sophie, если она имела
счастие им понравиться.
Я принял серьезный вид и отвечал ему:
- Да, она недурна... только берегись, Грушницкий! Русские барышни большею
частью питаются только платонической любовью, не примешивая к ней мысли о
замужестве; а платоническая любовь самая беспокойная. Княжна, кажется, из
тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли; если две минуты сряду ей
будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно
возбуждать ее любопытство, твой разговор - никогда не удовлетворять его
вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она д