ла передать ему
свою душу... Нет, она хорошо сделала, что умерла: ну, что бы с ней сталось,
если б Григорий Александрович ее покинул? А это бы случилось, рано или
поздно...
Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна, как ни мучил
ее наш лекарь припарками и микстурой. "Помилуйте, - говорил я ему, - ведь
вы сами сказали, что она умрет непременно, так зачем тут все ваши
препараты?" - "Все-таки лучше, Максим Максимыч, - отвечал он, - чтоб
совесть была покойна". Хороша совесть!
После полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна - но на дворе
было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати - ничего не
помогало. Я знал, что эта невыносимая жажда - признак приближения конца, и
сказал это Печорину. "Воды, воды!.." - говорила она хриплым голосом,
приподнявшись с постели.
Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл
глаза руками и стал читать молитву, не помню какую... Да, батюшка, видал я
много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не
то, совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед
смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как отец... ну
да бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне
вспоминать перед смертью?
Только что она испила воды, как ей стало легче, а минуты через три она
скончалась. Приложили зеркало к губам - гладко!.. Я вывел Печорина вон из
комнаты, и мы пошли на крепостной вал; долго мы ходили взад и вперед рядом,
не говоря ни слова, загнув руки на спину; его лицо ничего не выражало
особенного, и мне стало досадно: я бы на его месте умер с горя. Наконец он
сел на землю, в тени, и начал что-то чертить палочкой на песке. Я, знаете,
больше для приличия хотел утешить его, начал говорить; он поднял голову и
засмеялся... У меня мороз пробежал по коже от этого смеха... Я пошел
заказывать гроб.
Признаться, я частию для развлечения занялся этим. У меня был кусок
термаламы, я обил ею гроб и украсил его черкесскими серебряными галунами,
которых Григорий Александрович накупил для нее же.
На другой день рано утром мы ее похоронили за крепостью, у речки, возле
того места, где она в последний раз сидела; кругом ее могилки теперь
разрослись кусты белой акации и бузины. Я хотел было поставить крест, да,
знаете, неловко: все-таки она была не христианка...
- А что Печорин? - спросил я.
- Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка; только никогда с этих пор
мы не говорили о Бэле: я видел, что ему будет неприятно, так зачем же?
Месяца три спустя его назначили в е...й полк, и он уехал в Грузию. Мы с тех
пор не встречались, да помнится, кто-то недавно мне говорил, что он
возвратился в Россию, но в приказах по корпусу не было. Впрочем, до нашего
брата вести поздно доходят.
Тут он пустился в длинную диссертацию о том, как неприятно узнавать новости
годом позже - вероятно, для того, чтоб заглушить печальные воспоминания.
Я не перебивал его и не слушал.
Через час явилась возможность ехать; метель утихла, небо прояснилось, и мы
отправились. Дорогой невольно я опять завел речь о Бэле и о Печорине.
- А не слыхали ли вы, что сделалось с Казбичем? - спросил я.
- С Казбичем? А, право, не знаю... Слышал я, что на правом фланге у
шапсугов есть какой-то Казбич, удалец, который в красном бешмете разъезжает
шажком под нашими выстрелами и превежливо раскланивается, когда пуля
прожужжит близко; да вряд ли это тот самый!..
В Коби мы расстались
свою душу... Нет, она хорошо сделала, что умерла: ну, что бы с ней сталось,
если б Григорий Александрович ее покинул? А это бы случилось, рано или
поздно...
Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна, как ни мучил
ее наш лекарь припарками и микстурой. "Помилуйте, - говорил я ему, - ведь
вы сами сказали, что она умрет непременно, так зачем тут все ваши
препараты?" - "Все-таки лучше, Максим Максимыч, - отвечал он, - чтоб
совесть была покойна". Хороша совесть!
После полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна - но на дворе
было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати - ничего не
помогало. Я знал, что эта невыносимая жажда - признак приближения конца, и
сказал это Печорину. "Воды, воды!.." - говорила она хриплым голосом,
приподнявшись с постели.
Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл
глаза руками и стал читать молитву, не помню какую... Да, батюшка, видал я
много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не
то, совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед
смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как отец... ну
да бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне
вспоминать перед смертью?
Только что она испила воды, как ей стало легче, а минуты через три она
скончалась. Приложили зеркало к губам - гладко!.. Я вывел Печорина вон из
комнаты, и мы пошли на крепостной вал; долго мы ходили взад и вперед рядом,
не говоря ни слова, загнув руки на спину; его лицо ничего не выражало
особенного, и мне стало досадно: я бы на его месте умер с горя. Наконец он
сел на землю, в тени, и начал что-то чертить палочкой на песке. Я, знаете,
больше для приличия хотел утешить его, начал говорить; он поднял голову и
засмеялся... У меня мороз пробежал по коже от этого смеха... Я пошел
заказывать гроб.
Признаться, я частию для развлечения занялся этим. У меня был кусок
термаламы, я обил ею гроб и украсил его черкесскими серебряными галунами,
которых Григорий Александрович накупил для нее же.
На другой день рано утром мы ее похоронили за крепостью, у речки, возле
того места, где она в последний раз сидела; кругом ее могилки теперь
разрослись кусты белой акации и бузины. Я хотел было поставить крест, да,
знаете, неловко: все-таки она была не христианка...
- А что Печорин? - спросил я.
- Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка; только никогда с этих пор
мы не говорили о Бэле: я видел, что ему будет неприятно, так зачем же?
Месяца три спустя его назначили в е...й полк, и он уехал в Грузию. Мы с тех
пор не встречались, да помнится, кто-то недавно мне говорил, что он
возвратился в Россию, но в приказах по корпусу не было. Впрочем, до нашего
брата вести поздно доходят.
Тут он пустился в длинную диссертацию о том, как неприятно узнавать новости
годом позже - вероятно, для того, чтоб заглушить печальные воспоминания.
Я не перебивал его и не слушал.
Через час явилась возможность ехать; метель утихла, небо прояснилось, и мы
отправились. Дорогой невольно я опять завел речь о Бэле и о Печорине.
- А не слыхали ли вы, что сделалось с Казбичем? - спросил я.
- С Казбичем? А, право, не знаю... Слышал я, что на правом фланге у
шапсугов есть какой-то Казбич, удалец, который в красном бешмете разъезжает
шажком под нашими выстрелами и превежливо раскланивается, когда пуля
прожужжит близко; да вряд ли это тот самый!..
В Коби мы расстались