свой рассказ таким образом:
- Казбич не являлся снова. Только не знаю почему, я не мог выбить из головы
мысль, что он недаром приезжал и затевает что-нибудь худое.
Вот раз уговаривает меня Печорин ехать с ним на кабана; я долго
отнекивался: ну, что мне был за диковинка кабан! Однако ж утащил-таки он
меня с собой. Мы взяли человек пять солдат и уехали рано утром. До десяти
часов шныряли по камышам и по лесу, - нет зверя. "Эй, не воротиться ли? -
говорил я, - к чему упрямиться? Уж, видно, такой задался несчастный день!"
Только Григорий Александрович, несмотря на зной и усталость, не хотел
воротиться без добычи, таков уж был человек: что задумает, подавай; видно,
в детстве был маменькой избалован... Наконец в полдень отыскали проклятого
кабана: паф! паф!... не тут-то было: ушел в камыши... такой уж был
несчастный день! Вот мы, отдохнув маленько, отправились домой.
Мы ехали рядом, молча, распустив поводья, и были уж почти у самой крепости:
только кустарник закрывал ее от нас. Вдруг выстрел... Мы взглянули друг на
друга: нас поразило одинаковое подозрение... Опрометью поскакали мы на
выстрел - смотрим: на валу солдаты собрались в кучу и указывают в поле, а
там летит стремглав всадник и держит что-то белое на седле. Григорий
Александрович взвизгнул не хуже любого чеченца; ружье из чехла - и туда; я
за ним.
К счастью, по причине неудачной охоты, наши кони не были измучены: они
рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе... И
наконец я узнал Казбича, только не мог разобрать, что такое он держал перед
собою. Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: "Это Казбич!.. "Он
посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.
Вот наконец мы были уж от него на ружейный выстрел; измучена ли была у
Казбича лошадь или хуже наших, только, несмотря на все его старания, она не
больно подавалась вперед. Я думаю, в эту минуту он вспомнил своего
Карагеза...
Смотрю: Печорин на скаку приложился из ружья... "Не стреляйте! - кричу я
ему. - берегите заряд; мы и так его догоним". Уж эта молодежь! вечно
некстати горячится... Но выстрел раздался, и пуля перебила заднюю ногу
лошади: она сгоряча сделала еще прыжков десять, споткнулась и упала на
колени; Казбич соскочил, и тогда мы увидели, что он держал на руках своих
женщину, окутанную чадрою... Это была Бэла... бедная Бэла! Он что-то нам
закричал по-своему и занес над нею кинжал... Медлить было нечего: я
выстрелил, в свою очередь, наудачу; верно, пуля попала ему в плечо, потому
что вдруг он опустил руку... Когда дым рассеялся, на земле лежала раненая
лошадь и возле нее Бэла; а Казбич, бросив ружье, по кустарникам, точно
кошка, карабкался на утес; хотелось мне его снять оттуда - да не было
заряда готового! Мы соскочили с лошадей и кинулись к Бэле. Бедняжка, она
лежала неподвижно, и кровь лилась из раны ручьями... Такой злодей; хоть бы
в сердце ударил - ну, так уж и быть, одним разом все бы кончил, а то в
спину... самый разбойничий удар! Она была без памяти. Мы изорвали чадру и
перевязали рану как можно туже; напрасно Печорин целовал ее холодные губы -
ничто не могло привести ее в себя.
Печорин сел верхом; я поднял ее с земли и кое-как посадил к нему на седло;
он обхватил ее рукой, и мы поехали назад. После нескольких минут молчания
Григорий Александрович сказал мне: "Послушайте, Максим Максимыч, мы этак ее
не довезем живую". - "Правда!" - сказал я, и мы пустили лошадей во весь
дух. Нас у ворот крепости ожидала толпа народа; о
- Казбич не являлся снова. Только не знаю почему, я не мог выбить из головы
мысль, что он недаром приезжал и затевает что-нибудь худое.
Вот раз уговаривает меня Печорин ехать с ним на кабана; я долго
отнекивался: ну, что мне был за диковинка кабан! Однако ж утащил-таки он
меня с собой. Мы взяли человек пять солдат и уехали рано утром. До десяти
часов шныряли по камышам и по лесу, - нет зверя. "Эй, не воротиться ли? -
говорил я, - к чему упрямиться? Уж, видно, такой задался несчастный день!"
Только Григорий Александрович, несмотря на зной и усталость, не хотел
воротиться без добычи, таков уж был человек: что задумает, подавай; видно,
в детстве был маменькой избалован... Наконец в полдень отыскали проклятого
кабана: паф! паф!... не тут-то было: ушел в камыши... такой уж был
несчастный день! Вот мы, отдохнув маленько, отправились домой.
Мы ехали рядом, молча, распустив поводья, и были уж почти у самой крепости:
только кустарник закрывал ее от нас. Вдруг выстрел... Мы взглянули друг на
друга: нас поразило одинаковое подозрение... Опрометью поскакали мы на
выстрел - смотрим: на валу солдаты собрались в кучу и указывают в поле, а
там летит стремглав всадник и держит что-то белое на седле. Григорий
Александрович взвизгнул не хуже любого чеченца; ружье из чехла - и туда; я
за ним.
К счастью, по причине неудачной охоты, наши кони не были измучены: они
рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе... И
наконец я узнал Казбича, только не мог разобрать, что такое он держал перед
собою. Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: "Это Казбич!.. "Он
посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.
Вот наконец мы были уж от него на ружейный выстрел; измучена ли была у
Казбича лошадь или хуже наших, только, несмотря на все его старания, она не
больно подавалась вперед. Я думаю, в эту минуту он вспомнил своего
Карагеза...
Смотрю: Печорин на скаку приложился из ружья... "Не стреляйте! - кричу я
ему. - берегите заряд; мы и так его догоним". Уж эта молодежь! вечно
некстати горячится... Но выстрел раздался, и пуля перебила заднюю ногу
лошади: она сгоряча сделала еще прыжков десять, споткнулась и упала на
колени; Казбич соскочил, и тогда мы увидели, что он держал на руках своих
женщину, окутанную чадрою... Это была Бэла... бедная Бэла! Он что-то нам
закричал по-своему и занес над нею кинжал... Медлить было нечего: я
выстрелил, в свою очередь, наудачу; верно, пуля попала ему в плечо, потому
что вдруг он опустил руку... Когда дым рассеялся, на земле лежала раненая
лошадь и возле нее Бэла; а Казбич, бросив ружье, по кустарникам, точно
кошка, карабкался на утес; хотелось мне его снять оттуда - да не было
заряда готового! Мы соскочили с лошадей и кинулись к Бэле. Бедняжка, она
лежала неподвижно, и кровь лилась из раны ручьями... Такой злодей; хоть бы
в сердце ударил - ну, так уж и быть, одним разом все бы кончил, а то в
спину... самый разбойничий удар! Она была без памяти. Мы изорвали чадру и
перевязали рану как можно туже; напрасно Печорин целовал ее холодные губы -
ничто не могло привести ее в себя.
Печорин сел верхом; я поднял ее с земли и кое-как посадил к нему на седло;
он обхватил ее рукой, и мы поехали назад. После нескольких минут молчания
Григорий Александрович сказал мне: "Послушайте, Максим Максимыч, мы этак ее
не довезем живую". - "Правда!" - сказал я, и мы пустили лошадей во весь
дух. Нас у ворот крепости ожидала толпа народа; о