у; я уверен, что этим не кончилось.
- А почему ж вы так уверены? - отвечал мне штабс-капитан, примигивая с
хитрой улыбкою...
- Оттого, что это не в порядке вещей: что началось необыкновенным образом,
то должно так же и кончиться.
- Ведь вы угадали...
- Очень рад.
- Хорошо вам радоваться, а мне так, право, грустно, как вспомню. Славная
была девочка, эта Бэла! Я к ней наконец так привык, как к дочери, и она
меня любила. Надо вам сказать, что у меня нет семейства: об отце и матери я
лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше,
- так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был, что нашел кого баловать.
Она, бывало, нам поет песни иль пляшет лезгинку... А уж как плясала! видал
я наших губернских барышень, я раз был-с и в Москве в благородном собрании,
лет двадцать тому назад, - только куда им! совсем не то!.. Григорий
Александрович наряжал ее, как куколку, холил и лелеял; и она у нас так
похорошела, что чудо; с лица и с рук сошел загар, румянец разыгрался на
щеках... Уж какая, бывало, веселая, и все надо мной, проказница,
подшучивала... Бог ей прости!..
- А что, когда вы ей объявили о смерти отца?
- Мы долго от нее это скрывали, пока она не привыкла к своему положению; а
когда сказали, так она дня два поплакала, а потом забыла.
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж,
кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает
за кабанами или козами, - а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот,
однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув
руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, - целое утро
пропадал; раз и другой, все чаще и чаще... "Нехорошо, - подумал я, верно
между ними черная кошка проскочила!"
Одно утро захожу к ним - как теперь перед глазами: Бэла сидела на кровати в
черном шелковом бешмете, бледненькая, такая печальная, что я испугался.
- А где Печорин? - спросил я.
- На охоте.
- Сегодня ушел? - Она молчала, как будто ей трудно было выговорить.
- Нет, еще вчера, - наконец сказала она, тяжело вздохнув.
- Уж не случилось ли с ним чего?
- Я вчера целый день думала, - отвечала она сквозь слезы, - придумывала
разные несчастья: то казалось мне, что его ранил дикий кабан, то чеченец
утащил в горы... А нынче мне уж кажется, что он меня не любит.
- Права, милая, ты хуже ничего не могла придумать! - Она заплакала, потом с
гордостью подняла голову, отерла слезы и продолжала:
- Если он меня не любит, то кто ему мешает отослать меня домой? Я его не
принуждаю. А если это так будет продолжаться, то я сама уйду: я не раба его
- я княжеская дочь!..
Я стал ее уговаривать.
- Послушай, Бэла, ведь нельзя же ему век сидеть здесь как пришитому к твоей
юбке: он человек молодой, любит погоняться за дичью, - походит, да и
придет; а если ты будешь грустить, то скорей ему наскучишь.
- Правда, правда! - отвечала она, - я буду весела. - И с хохотом схватила
свой бубен, начала петь, плясать и прыгать около меня; только и это не было
продолжительно; она опять упала на постель и закрыла лицо руками.
Что было с нею мне делать? Я, знаете, никогда с женщинами не обращался:
думал, думал, чем ее утешить, и ничего не придумал; несколько времени мы
оба молчали... Пренеприятное положение-с!
Наконец я ей сказал: "Хочешь, пойдем прогуляться на вал? погода славная!"
Это было в сентябре; и точно, день был чудесный, светлый и не жаркий; все
горы видны были как
- А почему ж вы так уверены? - отвечал мне штабс-капитан, примигивая с
хитрой улыбкою...
- Оттого, что это не в порядке вещей: что началось необыкновенным образом,
то должно так же и кончиться.
- Ведь вы угадали...
- Очень рад.
- Хорошо вам радоваться, а мне так, право, грустно, как вспомню. Славная
была девочка, эта Бэла! Я к ней наконец так привык, как к дочери, и она
меня любила. Надо вам сказать, что у меня нет семейства: об отце и матери я
лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше,
- так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был, что нашел кого баловать.
Она, бывало, нам поет песни иль пляшет лезгинку... А уж как плясала! видал
я наших губернских барышень, я раз был-с и в Москве в благородном собрании,
лет двадцать тому назад, - только куда им! совсем не то!.. Григорий
Александрович наряжал ее, как куколку, холил и лелеял; и она у нас так
похорошела, что чудо; с лица и с рук сошел загар, румянец разыгрался на
щеках... Уж какая, бывало, веселая, и все надо мной, проказница,
подшучивала... Бог ей прости!..
- А что, когда вы ей объявили о смерти отца?
- Мы долго от нее это скрывали, пока она не привыкла к своему положению; а
когда сказали, так она дня два поплакала, а потом забыла.
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж,
кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает
за кабанами или козами, - а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот,
однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув
руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, - целое утро
пропадал; раз и другой, все чаще и чаще... "Нехорошо, - подумал я, верно
между ними черная кошка проскочила!"
Одно утро захожу к ним - как теперь перед глазами: Бэла сидела на кровати в
черном шелковом бешмете, бледненькая, такая печальная, что я испугался.
- А где Печорин? - спросил я.
- На охоте.
- Сегодня ушел? - Она молчала, как будто ей трудно было выговорить.
- Нет, еще вчера, - наконец сказала она, тяжело вздохнув.
- Уж не случилось ли с ним чего?
- Я вчера целый день думала, - отвечала она сквозь слезы, - придумывала
разные несчастья: то казалось мне, что его ранил дикий кабан, то чеченец
утащил в горы... А нынче мне уж кажется, что он меня не любит.
- Права, милая, ты хуже ничего не могла придумать! - Она заплакала, потом с
гордостью подняла голову, отерла слезы и продолжала:
- Если он меня не любит, то кто ему мешает отослать меня домой? Я его не
принуждаю. А если это так будет продолжаться, то я сама уйду: я не раба его
- я княжеская дочь!..
Я стал ее уговаривать.
- Послушай, Бэла, ведь нельзя же ему век сидеть здесь как пришитому к твоей
юбке: он человек молодой, любит погоняться за дичью, - походит, да и
придет; а если ты будешь грустить, то скорей ему наскучишь.
- Правда, правда! - отвечала она, - я буду весела. - И с хохотом схватила
свой бубен, начала петь, плясать и прыгать около меня; только и это не было
продолжительно; она опять упала на постель и закрыла лицо руками.
Что было с нею мне делать? Я, знаете, никогда с женщинами не обращался:
думал, думал, чем ее утешить, и ничего не придумал; несколько времени мы
оба молчали... Пренеприятное положение-с!
Наконец я ей сказал: "Хочешь, пойдем прогуляться на вал? погода славная!"
Это было в сентябре; и точно, день был чудесный, светлый и не жаркий; все
горы видны были как