на блюдечке. Мы пошли, походили по крепостному валу
взад и вперед, молча; наконец она села на дерн, и я сел возле нее. Ну,
право, вспомнить смешно: я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька.
Крепость наша стояла на высоком месте, и вид был с вала прекрасный; с одной
стороны широкая поляна, изрытая несколькими балками7, оканчивалась лесом,
который тянулся до самого хребта гор; кое-где на ней дымились аулы, ходили
табуны; с другой - бежала мелкая речка, и к ней примыкал частый кустарник,
покрывавший кремнистые возвышенности, которые соединялись с главной цепью
Кавказа. Мы сидели на углу бастиона, так что в обе стороны могли видеть
все. Вот смотрю: из леса выезжает кто-то на серой лошади, все ближе и ближе
и, наконец, остановился по ту сторону речки, саженях во сте от нас, и начал
кружить лошадь свою как бешеный. Что за притча!..
- Посмотри-ка, Бэла, - сказал я, - у тебя глаза молодые, что это за джигит:
кого это он приехал тешить?..
Она взглянула и вскрикнула:
- Это Казбич!..
- Ах он разбойник! смеяться, что ли, приехал над нами? - Всматриваюсь,
точно Казбич: его смуглая рожа, оборванный, грязный как всегда.
- Это лошадь отца моего, - сказала Бэла, схватив меня за руку; она дрожала,
как лист, и глаза ее сверкали. "Ага! - подумал я, - и в тебе, душенька, не
молчит разбойничья кровь!"
- Подойди-ка сюда, - сказал я часовому, - осмотри ружье да ссади мне этого
молодца, - получишь рубль серебром.
- Слушаю, ваше высокоблагородие; только он не стоит на месте... - Прикажи!
- сказал я, смеясь...
- Эй, любезный! - закричал часовой, махая ему рукой, - подожди маленько,
что ты крутишься, как волчок?
Казбич остановился в самом деле и стал вслушиваться: верно, думал, что с
ним заводят переговоры, - как не так!.. Мой гренадер приложился... бац!..
мимо, - только что порох на полке вспыхнул; Казбич толкнул лошадь, и она
дала скачок в сторону. Он привстал на стременах, крикнул что-то по-своему,
пригрозил нагайкой - и был таков.
- Как тебе не стыдно! - сказал я часовому.
- Ваше высокоблагородие! умирать отправился, - отвечал он, такой проклятый
народ, сразу не убьешь.
Четверть часа спустя Печорин вернулся с охоты; Бэла бросилась ему на шею, и
ни одной жалобы, ни одного упрека за долгое отсутствие... Даже я уж на него
рассердился.
- Помилуйте, - говорил я, - ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы
по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ
мстительный: вы думаете, что он не догадывается, что вы частию помогли
Азамату? А я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу. Я знаю, что год тому
назад она ему больно нравилась - он мне сам говорил, - и если б надеялся
собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался...
Тут Печорин задумался. "Да, - отвечал он, - надо быть осторожнее... Бэла, с
нынешнего дня ты не должна более ходить на крепостной вал".
Вечером я имел с ним длинное объяснение: мне было досадно, что он
переменился к этой бедной девочке; кроме того, что он половину дня проводил
на охоте, его обращение стало холодно, ласкал он ее редко, и она заметно
начинала сохнуть, личико ее вытянулось, большие глаза потускнели. Бывало,
спросишь:
"О чем ты вздохнула, Бэла? ты печальна?" - "Нет!" - "Тебе чего-нибудь
хочется?" - "Нет!" - "Ты тоскуешь по родным?" - "У меня нет родных".
Случалось, по целым дням, кроме "да" да "нет", от нее ничего больше не
добьешься.
Вот об этом-то я и стал ему говорить. "Послушайте, Максим Максимыч, -
отвечал он, -
взад и вперед, молча; наконец она села на дерн, и я сел возле нее. Ну,
право, вспомнить смешно: я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька.
Крепость наша стояла на высоком месте, и вид был с вала прекрасный; с одной
стороны широкая поляна, изрытая несколькими балками7, оканчивалась лесом,
который тянулся до самого хребта гор; кое-где на ней дымились аулы, ходили
табуны; с другой - бежала мелкая речка, и к ней примыкал частый кустарник,
покрывавший кремнистые возвышенности, которые соединялись с главной цепью
Кавказа. Мы сидели на углу бастиона, так что в обе стороны могли видеть
все. Вот смотрю: из леса выезжает кто-то на серой лошади, все ближе и ближе
и, наконец, остановился по ту сторону речки, саженях во сте от нас, и начал
кружить лошадь свою как бешеный. Что за притча!..
- Посмотри-ка, Бэла, - сказал я, - у тебя глаза молодые, что это за джигит:
кого это он приехал тешить?..
Она взглянула и вскрикнула:
- Это Казбич!..
- Ах он разбойник! смеяться, что ли, приехал над нами? - Всматриваюсь,
точно Казбич: его смуглая рожа, оборванный, грязный как всегда.
- Это лошадь отца моего, - сказала Бэла, схватив меня за руку; она дрожала,
как лист, и глаза ее сверкали. "Ага! - подумал я, - и в тебе, душенька, не
молчит разбойничья кровь!"
- Подойди-ка сюда, - сказал я часовому, - осмотри ружье да ссади мне этого
молодца, - получишь рубль серебром.
- Слушаю, ваше высокоблагородие; только он не стоит на месте... - Прикажи!
- сказал я, смеясь...
- Эй, любезный! - закричал часовой, махая ему рукой, - подожди маленько,
что ты крутишься, как волчок?
Казбич остановился в самом деле и стал вслушиваться: верно, думал, что с
ним заводят переговоры, - как не так!.. Мой гренадер приложился... бац!..
мимо, - только что порох на полке вспыхнул; Казбич толкнул лошадь, и она
дала скачок в сторону. Он привстал на стременах, крикнул что-то по-своему,
пригрозил нагайкой - и был таков.
- Как тебе не стыдно! - сказал я часовому.
- Ваше высокоблагородие! умирать отправился, - отвечал он, такой проклятый
народ, сразу не убьешь.
Четверть часа спустя Печорин вернулся с охоты; Бэла бросилась ему на шею, и
ни одной жалобы, ни одного упрека за долгое отсутствие... Даже я уж на него
рассердился.
- Помилуйте, - говорил я, - ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы
по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ
мстительный: вы думаете, что он не догадывается, что вы частию помогли
Азамату? А я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу. Я знаю, что год тому
назад она ему больно нравилась - он мне сам говорил, - и если б надеялся
собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался...
Тут Печорин задумался. "Да, - отвечал он, - надо быть осторожнее... Бэла, с
нынешнего дня ты не должна более ходить на крепостной вал".
Вечером я имел с ним длинное объяснение: мне было досадно, что он
переменился к этой бедной девочке; кроме того, что он половину дня проводил
на охоте, его обращение стало холодно, ласкал он ее редко, и она заметно
начинала сохнуть, личико ее вытянулось, большие глаза потускнели. Бывало,
спросишь:
"О чем ты вздохнула, Бэла? ты печальна?" - "Нет!" - "Тебе чего-нибудь
хочется?" - "Нет!" - "Ты тоскуешь по родным?" - "У меня нет родных".
Случалось, по целым дням, кроме "да" да "нет", от нее ничего больше не
добьешься.
Вот об этом-то я и стал ему говорить. "Послушайте, Максим Максимыч, -
отвечал он, -