чудесами. А человек так изолгался, испопрошайничался и унизился!.. Эх,
Лихонин, тоска!
- Я, как анархист, отчасти понимаю тебя, - сказал задумчиво Лихонин. Он
как будто бы слушал и не слушал репортера. Какая-то мысль тяжело, в первый
раз, рождалась у него в уме. - Но одного не постигаю. Если уж так тебе
осмердело человечество, то как ты терпишь, да еще так долго, вот это все, -
Лихонин обвел стол круглым движением руки, - самое подлое, что могло
придумать человечество?
- А я и сам не знаю, - сказал простодушно Платонов. - Видишь ли, я -
бродяга и страстно люблю жизнь. Я был токарем, наборщиком, сеял и продавал
табак, махорку-серебрянку, плавал кочегаром по Азовскому морю, рыбачил на
Черном-на Дубининских промыслах, грузил арбузы и кирпич на Днепре, ездил с
цирком, был актером, - всего и не упомню. И никогда меня не гнала нужда.
Нет, только безмерная жадность к жизни и нестерпимое любопытство. Ей-богу, я
хотел бы на несколько дней сделаться лошадью, растением или рыбой или побыть
женщиной и испытать роды; я бы хотел пожить внутренней жизнью и посмотреть
на мир глазами каждого человека, которого встречаю. И вот я беспечно брожу
по городам и весям, ничем не связанный, знаю и люблю десятки ремесл и
радостно плыву всюду, куда угодно судьбе направить мой парус... Так-то вот я
и набрел на публичный дом, и чем больше в него вглядываюсь, тем больше во
мне растет тревога, непонимание и очень большая злость. Но и этому скоро
конец. Как перевалит дело на осень - опять ай-даа! Поступлю на
рельсопрокатный завод. У меня приятель есть один, он устроит... Постой,
постой, Лихонин... Послушай актера... Это акт третий.
Эгмонт-Лаврецкий, до сих пор очень удачно подражавший то поросенку,
которого сажают в мешок, то ссоре кошки с собакой, стал понемногу раскисать
и опускаться. На него уже находил очередной стих самообличения, в припадке
которого он несколько раз покушался поцеловать у Ярченко руку. Веки у него
покраснели, вокруг бритых колючих губ углубились плаксивые .морщины, и по
голосу было слышно, что его нос и горло уже переполнялись слезами. - - Служу
в фарсе!-говорил он, бия себя в грудь кулаком. - Кривляюсь в полосатых
кальсонах на потеху сытой толпе! Угасил свой светильник, зарыл в землю
талант, как раб ленивый! А пре-ежде,-заблеял он трагически,-пре-ежде-е-е!
Спросите в Но-вочеркасске, спросите в Твери, в Устюжне, в Звени-городке, в
Крыжополе. Каким я был Жадовым и Бе-лугиным, как я играл Макса, какой образ
я создал из Вельтищева-это была моя коронная ро-оль. Надин-Перекопский
начинал со мной у Сумбекова! С Никифоровым-Павленко служил. Кто сделал имя
Легунову-Почайнину? Я! А тепе-ерь...
Он всхлипнул носом и полез целовать приват-доцента.
- Да! Презирайте меня, клеймите меня, честные люди. Паясничаю,
пьянствую... Продал и разлил священный елей! Сижу в вертепе с продажным
товаром. А моя жена... святая, чистая, голубка моя!.. О, если бы она знала,
если бы только она знала! Она трудится, у нее модный магазин, у нее пальцы -
эти ангельские пальцы-истыканы иголкой, а я! О, святая женщина! И
я-негодяй!-на кого я тебя меняю! О, ужас!- Актер схватил себя за волосы. -
Профессор, дайте я поцелую вашу ученую руку. Вы один меня понимаете.
Поедемте, я вас познакомлю с ней, вы увидите, какой это ангел!.. - Она ждет
меня, она не спит ночей, она