дел. Весь город знает, что два года
тому назад он женился на богатой семидесятилетней старухе, а в прошлом году
задушил ее; однако ему как-то удалось замять это дело. Да и остальные
четверо тоже видели кое-что в своей пестрой жизни. Но, подобно тому как
старинные бретеры не чувствовали никаких угрызений совести при воспоминании
о своих жертвах, так и эти люди глядят на темное и кровавое в своем прошлом,
как на неизбежные маленькие неприятности профессий.
Пьют кофе с жирными топлеными сливками, околоточный - с бенедиктином.
Но он, собственно, не пьет, а только делает вид, что делает одолжение.
- Так как же, Фома Фомич? - спрашивает искательно хозяйка. - Это же
дело выеденного яйца не стоит... Ведь вам только слово сказать...
Кербеш медленно втягивает в себя полрюмки ликера, слегка разминает
языком по небу маслянистую, острую, крепкую жидкость, проглатывает ее,
запивает не торопясь кофеем и потом проводит безымянным пальцем левой руки
по усам вправо и влево.
- Подумайте сами, мадам Шойбес, - говорит он, глядя на стол, разводя
руками и щурясь, - подумайте, какому риску я здесь подвергаюсь! Девушка была
обманным образом вовлечена в это... в как его... ну, словом, в дом
терпимости, выражаясь высоким слогом. Теперь родители разыскивают ее через
полицию. Хорошо-с. Она попадает из одного места в другое, из пятого в
десятое... Наконец след находится у вас, и главное, - подумайте! - в моем
околотке! Что я могу поделать?
- Господин Кербеш, но ведь она же совершеннолетняя, - говорит хозяйка.
- Оне совершеннолетние, - подтверждает Исай Саввич.-Оне дали расписку,
что по доброй воле...
Эмма Эдуардовна произносит басом, с холодной уверенностью:
- Ей-богу, она здесь как за родную дочь.
- Да ведь я не об этом говорю, - досадливо морщится околоточный. - Вы
вникните в мое положение... Ведь это служба. Господи, и без того
неприятностей не оберешься!
Хозяйка вдруг встает, шаркает туфлями к дверям и говорит, мигая
околоточному ленивым, невыразительным блекло-голубым глазом:
- Господин Кербеш, я попрошу вас поглядеть на наши переделки. Мы хотим
немножко расширить помещение.
- А-а! С удовольствием...
Через десять минут оба возвращаются, не глядя друг на друга. Рука
Кербеша хрустит в кармане новенькой сторублевой. Разговор о совращенной
девушке более не возобновляется. Околоточный, поспешно допивая бенедиктин,
жалуется на нынешнее падение нравов:
- Вот у меня сын гимназист - Павел. Приходит, подлец, и заявляет:
"Папа, меня ученики ругают, что ты полицейский, и что служишь на Ямской, и
что берешь взятки с публичных домов". Ну, скажите, ради бога, мадам Шойбес,
это же не нахальство?
- Ай-ай-ай!.. И какие тут взятки?.. Вот и у меня тоже...
- Я ему говорю: "Иди, негодяй, и заяви директору, чтобы этого больше не
было, иначе папа на вас на всех донесет начальнику края". Что же вы думаете?
Приходит и говорит: "Я тебе больше не сын, - ищи себе другого сына".
Аргумент! Ну, и всыпал же я ему по первое число! Ого-го! Теперь со мной
разговаривать не хочет. Ну, я ему еще покажу!
- Ах, и не рассказывайте, - вздыхает Анна Марковна, отвесив свою нижнюю
малиновую губу и затуманив свои блеклые глаза. - Мы нашу Берточку, - она в
гимназии Флейшера, - мы нарочно держим ее в городе, в почтенном семействе.
Вы понимаете, все-таки не
тому назад он женился на богатой семидесятилетней старухе, а в прошлом году
задушил ее; однако ему как-то удалось замять это дело. Да и остальные
четверо тоже видели кое-что в своей пестрой жизни. Но, подобно тому как
старинные бретеры не чувствовали никаких угрызений совести при воспоминании
о своих жертвах, так и эти люди глядят на темное и кровавое в своем прошлом,
как на неизбежные маленькие неприятности профессий.
Пьют кофе с жирными топлеными сливками, околоточный - с бенедиктином.
Но он, собственно, не пьет, а только делает вид, что делает одолжение.
- Так как же, Фома Фомич? - спрашивает искательно хозяйка. - Это же
дело выеденного яйца не стоит... Ведь вам только слово сказать...
Кербеш медленно втягивает в себя полрюмки ликера, слегка разминает
языком по небу маслянистую, острую, крепкую жидкость, проглатывает ее,
запивает не торопясь кофеем и потом проводит безымянным пальцем левой руки
по усам вправо и влево.
- Подумайте сами, мадам Шойбес, - говорит он, глядя на стол, разводя
руками и щурясь, - подумайте, какому риску я здесь подвергаюсь! Девушка была
обманным образом вовлечена в это... в как его... ну, словом, в дом
терпимости, выражаясь высоким слогом. Теперь родители разыскивают ее через
полицию. Хорошо-с. Она попадает из одного места в другое, из пятого в
десятое... Наконец след находится у вас, и главное, - подумайте! - в моем
околотке! Что я могу поделать?
- Господин Кербеш, но ведь она же совершеннолетняя, - говорит хозяйка.
- Оне совершеннолетние, - подтверждает Исай Саввич.-Оне дали расписку,
что по доброй воле...
Эмма Эдуардовна произносит басом, с холодной уверенностью:
- Ей-богу, она здесь как за родную дочь.
- Да ведь я не об этом говорю, - досадливо морщится околоточный. - Вы
вникните в мое положение... Ведь это служба. Господи, и без того
неприятностей не оберешься!
Хозяйка вдруг встает, шаркает туфлями к дверям и говорит, мигая
околоточному ленивым, невыразительным блекло-голубым глазом:
- Господин Кербеш, я попрошу вас поглядеть на наши переделки. Мы хотим
немножко расширить помещение.
- А-а! С удовольствием...
Через десять минут оба возвращаются, не глядя друг на друга. Рука
Кербеша хрустит в кармане новенькой сторублевой. Разговор о совращенной
девушке более не возобновляется. Околоточный, поспешно допивая бенедиктин,
жалуется на нынешнее падение нравов:
- Вот у меня сын гимназист - Павел. Приходит, подлец, и заявляет:
"Папа, меня ученики ругают, что ты полицейский, и что служишь на Ямской, и
что берешь взятки с публичных домов". Ну, скажите, ради бога, мадам Шойбес,
это же не нахальство?
- Ай-ай-ай!.. И какие тут взятки?.. Вот и у меня тоже...
- Я ему говорю: "Иди, негодяй, и заяви директору, чтобы этого больше не
было, иначе папа на вас на всех донесет начальнику края". Что же вы думаете?
Приходит и говорит: "Я тебе больше не сын, - ищи себе другого сына".
Аргумент! Ну, и всыпал же я ему по первое число! Ого-го! Теперь со мной
разговаривать не хочет. Ну, я ему еще покажу!
- Ах, и не рассказывайте, - вздыхает Анна Марковна, отвесив свою нижнюю
малиновую губу и затуманив свои блеклые глаза. - Мы нашу Берточку, - она в
гимназии Флейшера, - мы нарочно держим ее в городе, в почтенном семействе.
Вы понимаете, все-таки не