ьевны, "Старо-Киевский" и Анны
Марковны - несколько поплоше, победнее. Остальные дома по Большой
Ямской-рублевые; они еще хуже обставлены. А на Малой Ямской, которую'
посещают солдаты, мелкие воришки, ремесленники и вообще народ серый и где
берут за время пятьдесят копеек и меньше, совсем уж грязно и скудно: пол в
зале кривой, облупленный и занозистый, окна завешены красными кумачовыми
кусками; спальни, точно стойла, разделены тонкими перегородками, не
достающими до потолка, а на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются
скомканные кое-как, рваные, темные от времени, пятнистые простыни и дырявые
байковые одеяла; воздух кислый и чадный, с примесью алкогольных паров и
запаха человеческих извержений; женщины, одетые в цветное ситцевое тряпье
или в матросские костюмы, по большей части хриплы или гнусавы, с
полупровалившимися носами, с лицами, хранящими следы вчерашних побоев и
царапин и наивно раскрашенными при помощи послюненной красной коробочки от
папирос.
Круглый год, всякий вечер,-за исключением трех последних дней страстной
недели и кануна благовещения, когда птица гнезда не вьет и стриженая девка
косы не заплетает, - едва только на дворе стемнеет, зажигаются перед каждым
домом, над шатровыми резными подъездами, висячие красные фонари. На улице
точно праздник - пасха: все окна ярко освещены, веселая музыка скрипок и
роялей доносится сквозь стекла, беспрерывно подъезжают и уезжают извозчики.
Во всех домах входные двери открыты настежь, и сквозь "них видны с улицы:
крутая лестница, и узкий коридор вверху, и белое сверканье многогранного
рефлектора лампы, и зеленые стены сеней, расписанные швейцарскими пейзажами.
До самого утра сотни и тысячи мужчин подымаются и спускаются по этим
лестницам. Здесь бывают все: полуразрушенные, слюнявые старцы, ищущие
искусственных возбуждений,, и мальчики - кадеты и гимназисты - почти дети;
бородатые отцы семейств, почтенные столпы общества в золотых очках, и
молодожены, и влюбленные женихи, и почтенные профессоры с громкими именами,
и воры, и убийцы, и либеральные адвокаты, и строгие блюстители
нравственности - педагоги, и передовые писатели - авторы горячих, страстных
статей о женском равноправии, и сыщики, и шпионы, и беглые каторжники, и
офицеры, и студенты, и социал-демократы, и анархисты, и наемные патриоты;
застенчивые и наглые, больные и здоровые, познающие впервые женщину, и
старые развратники, истрепанные всеми видами порока; ясноглазые красавцы и
уроды, злобно исковерканные природой, глухонемые, слепые, безносые, с
дряблыми, отвислыми телами, с зловонным дыханием, плешивые, трясущиеся,
покрытые паразитами - брюхатые, геморроидальные обезьяны. Приходят свободно
и просто, как в ресторан или на вокзал, сидят, курят, пьют, судорожно
притворяются веселыми, танцуют, выделывая гнусные телодвижения, имитирующие
акт половой любви. Иногда внимательно it долго, иногда с грубой поспешностью
выбирают любую женщину и знают наперед, что никогда не встретят отказа.
Нетерпеливо платят вперед деньги и на публичной кровати, еще не остывшей от
тела предшественника, совершают бесцельно самое великое и прекрасное из
мировых таинств-таинство зарождения новой жизни. И женщины с равнодушной
готовностью, с однообразными словами, с заученными профессиональными
движениями удовлетворяют,
Марковны - несколько поплоше, победнее. Остальные дома по Большой
Ямской-рублевые; они еще хуже обставлены. А на Малой Ямской, которую'
посещают солдаты, мелкие воришки, ремесленники и вообще народ серый и где
берут за время пятьдесят копеек и меньше, совсем уж грязно и скудно: пол в
зале кривой, облупленный и занозистый, окна завешены красными кумачовыми
кусками; спальни, точно стойла, разделены тонкими перегородками, не
достающими до потолка, а на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются
скомканные кое-как, рваные, темные от времени, пятнистые простыни и дырявые
байковые одеяла; воздух кислый и чадный, с примесью алкогольных паров и
запаха человеческих извержений; женщины, одетые в цветное ситцевое тряпье
или в матросские костюмы, по большей части хриплы или гнусавы, с
полупровалившимися носами, с лицами, хранящими следы вчерашних побоев и
царапин и наивно раскрашенными при помощи послюненной красной коробочки от
папирос.
Круглый год, всякий вечер,-за исключением трех последних дней страстной
недели и кануна благовещения, когда птица гнезда не вьет и стриженая девка
косы не заплетает, - едва только на дворе стемнеет, зажигаются перед каждым
домом, над шатровыми резными подъездами, висячие красные фонари. На улице
точно праздник - пасха: все окна ярко освещены, веселая музыка скрипок и
роялей доносится сквозь стекла, беспрерывно подъезжают и уезжают извозчики.
Во всех домах входные двери открыты настежь, и сквозь "них видны с улицы:
крутая лестница, и узкий коридор вверху, и белое сверканье многогранного
рефлектора лампы, и зеленые стены сеней, расписанные швейцарскими пейзажами.
До самого утра сотни и тысячи мужчин подымаются и спускаются по этим
лестницам. Здесь бывают все: полуразрушенные, слюнявые старцы, ищущие
искусственных возбуждений,, и мальчики - кадеты и гимназисты - почти дети;
бородатые отцы семейств, почтенные столпы общества в золотых очках, и
молодожены, и влюбленные женихи, и почтенные профессоры с громкими именами,
и воры, и убийцы, и либеральные адвокаты, и строгие блюстители
нравственности - педагоги, и передовые писатели - авторы горячих, страстных
статей о женском равноправии, и сыщики, и шпионы, и беглые каторжники, и
офицеры, и студенты, и социал-демократы, и анархисты, и наемные патриоты;
застенчивые и наглые, больные и здоровые, познающие впервые женщину, и
старые развратники, истрепанные всеми видами порока; ясноглазые красавцы и
уроды, злобно исковерканные природой, глухонемые, слепые, безносые, с
дряблыми, отвислыми телами, с зловонным дыханием, плешивые, трясущиеся,
покрытые паразитами - брюхатые, геморроидальные обезьяны. Приходят свободно
и просто, как в ресторан или на вокзал, сидят, курят, пьют, судорожно
притворяются веселыми, танцуют, выделывая гнусные телодвижения, имитирующие
акт половой любви. Иногда внимательно it долго, иногда с грубой поспешностью
выбирают любую женщину и знают наперед, что никогда не встретят отказа.
Нетерпеливо платят вперед деньги и на публичной кровати, еще не остывшей от
тела предшественника, совершают бесцельно самое великое и прекрасное из
мировых таинств-таинство зарождения новой жизни. И женщины с равнодушной
готовностью, с однообразными словами, с заученными профессиональными
движениями удовлетворяют,