как машины, их желаниям, чтобы тотчас же после
них, в ту же ночь, с теми же словами, улыбками и жестами принять третьего,
четвертого, десятого мужчину, нередко уже ждущего своей очереди в общем
зале.
Так проходит вся ночь. К рассвету Яма понемногу затихает, и светлое
утро застает ее безлюдной, просторной, погруженной в сон, с накрепко
закрытыми дверями, с глухими ставнями на окнах. А перед вечером женщины
проснутся и будут готовиться к следующей ночи.
И так без конца, день за днем, месяцы и годы, живут они в своих
публичных гаремах странной, неправдоподобной жизнью, выброшенные обществом,
проклятые семьей, жертвы общественного темперамента, клоаки для избытка
городского сладострастия, оберега-тельницы семейной чести - четыреста
глупых, ленивых, истеричных, бесплодных женщин.
И
Два часа дня. Во второстепенном, двухрублевом заведении Анны Марковны
все погружено в сон. Большая квадратная зала с зеркалами в золоченых рамах,
с двумя десятками плюшевых стульев, чинно расставленных вдоль стен, с
олеографическими картинами Маковского "Боярский пир" и "Купанье", с
хрустальной люстрой посредине-тоже спит и в тишине и полумраке кажется
непривычно задумчивой, строгой, странно-печальной. Вчера здесь, как и каждый
вечер, горели огни, звенела разудалая музыка, колебался синий табачный дым,
носились, вихряя бедрами и высоко вскидывая ногами вверх, пары мужчин и
женщин. И вся улица сияла снаружи красными фонарями над подъездами и светом
из окон и кипела до утра людьми и экипажами.
Теперь улица пуста. Она торжественно и радостно горит в блеске летнего
солнца. Но в зале спущены все гардины, и оттого в ней темно, прохладно и так
особенно нелюдимо, как бывает среди дня в пустых театрах, манежах и
помещениях суда.
Тускло поблескивает фортепиано своим черным, изогнутым, глянцевитым
боком, слабо светятся желтые, старые, изъеденные временем, разбитые,
щербатые клавиши. Застоявшийся, неподвижный воздух еще хранит вчерашний
запах; пахнет духами, табаком, кислой сыростью большой нежилой комнаты,
потом нездорового и нечистого женского тела, пудрой, борно-тимоловым мылом и
пылью от желтой мастики, которой был вчера натерт паркет. И со странным
очарованием примешивается к этим запахам запах увядающей болотной травы.
Сегодня троица. По давнему обычаю, горничные заведения ранним утром, пока их
барышни еще спят, купили на базаре целый воз осоки и разбросали ее длинную,
хрустящую под ногами, толстую траву повсюду: в коридорах, в кабинетах, в
зале. Они же зажгли лампады перед всеми образами. Девицы, по традиции, не
смеют этого делать своими оскверненными за ночь руками.
А дворник украсил резной, в русском стиле, подъезд двумя срубленными
березками. Так же и во всех домах около крылец, перил 'и дверей красуются
снаружи белые тонкие стволики с жидкой умирающей зеленью.
Тихо, пусто и сонно во всем доме. Слышно, как. на кухне рубят к обеду
котлеты. Одна из девиц, Любка, босая, в сорочке, с голыми руками,
некрасивая, в веснушках, но крепкая и свежая телом, вышла во внутренний
двор. У нее вчера вечером было. только, шесть временных гостей, но на ночь с
ней никто не остался, и оттого она прекрасно, сладко выспалась одна, совсем
одна, на широкой постели. Она рано встала, в десять часов, и с удовольствием
помогла кухарке вымыть в кухне по
них, в ту же ночь, с теми же словами, улыбками и жестами принять третьего,
четвертого, десятого мужчину, нередко уже ждущего своей очереди в общем
зале.
Так проходит вся ночь. К рассвету Яма понемногу затихает, и светлое
утро застает ее безлюдной, просторной, погруженной в сон, с накрепко
закрытыми дверями, с глухими ставнями на окнах. А перед вечером женщины
проснутся и будут готовиться к следующей ночи.
И так без конца, день за днем, месяцы и годы, живут они в своих
публичных гаремах странной, неправдоподобной жизнью, выброшенные обществом,
проклятые семьей, жертвы общественного темперамента, клоаки для избытка
городского сладострастия, оберега-тельницы семейной чести - четыреста
глупых, ленивых, истеричных, бесплодных женщин.
И
Два часа дня. Во второстепенном, двухрублевом заведении Анны Марковны
все погружено в сон. Большая квадратная зала с зеркалами в золоченых рамах,
с двумя десятками плюшевых стульев, чинно расставленных вдоль стен, с
олеографическими картинами Маковского "Боярский пир" и "Купанье", с
хрустальной люстрой посредине-тоже спит и в тишине и полумраке кажется
непривычно задумчивой, строгой, странно-печальной. Вчера здесь, как и каждый
вечер, горели огни, звенела разудалая музыка, колебался синий табачный дым,
носились, вихряя бедрами и высоко вскидывая ногами вверх, пары мужчин и
женщин. И вся улица сияла снаружи красными фонарями над подъездами и светом
из окон и кипела до утра людьми и экипажами.
Теперь улица пуста. Она торжественно и радостно горит в блеске летнего
солнца. Но в зале спущены все гардины, и оттого в ней темно, прохладно и так
особенно нелюдимо, как бывает среди дня в пустых театрах, манежах и
помещениях суда.
Тускло поблескивает фортепиано своим черным, изогнутым, глянцевитым
боком, слабо светятся желтые, старые, изъеденные временем, разбитые,
щербатые клавиши. Застоявшийся, неподвижный воздух еще хранит вчерашний
запах; пахнет духами, табаком, кислой сыростью большой нежилой комнаты,
потом нездорового и нечистого женского тела, пудрой, борно-тимоловым мылом и
пылью от желтой мастики, которой был вчера натерт паркет. И со странным
очарованием примешивается к этим запахам запах увядающей болотной травы.
Сегодня троица. По давнему обычаю, горничные заведения ранним утром, пока их
барышни еще спят, купили на базаре целый воз осоки и разбросали ее длинную,
хрустящую под ногами, толстую траву повсюду: в коридорах, в кабинетах, в
зале. Они же зажгли лампады перед всеми образами. Девицы, по традиции, не
смеют этого делать своими оскверненными за ночь руками.
А дворник украсил резной, в русском стиле, подъезд двумя срубленными
березками. Так же и во всех домах около крылец, перил 'и дверей красуются
снаружи белые тонкие стволики с жидкой умирающей зеленью.
Тихо, пусто и сонно во всем доме. Слышно, как. на кухне рубят к обеду
котлеты. Одна из девиц, Любка, босая, в сорочке, с голыми руками,
некрасивая, в веснушках, но крепкая и свежая телом, вышла во внутренний
двор. У нее вчера вечером было. только, шесть временных гостей, но на ночь с
ней никто не остался, и оттого она прекрасно, сладко выспалась одна, совсем
одна, на широкой постели. Она рано встала, в десять часов, и с удовольствием
помогла кухарке вымыть в кухне по