ыпуская изо рта папироски и щурясь от дыма, она то и дело
переворачивает страницы намусленным пальцем. Ноги у нее до колен голые,
огромные ступни самой вульгарной формы: 'ниже больших пальцев резко выдаются
внаружу острые, некрасивые, неправильные желваки.
Здесь же, положив ногу на ногу, немного согнувшись, с шитьем в руках,
сидит Тамара, тихая, уютная, хорошенькая девушка, слегка рыжеватая, с тем
темным и блестящим оттенком волос, который бывает у лисы зимою на хребте.
Настоящее ее имя Гликерия, или Лукерия по-простонародному. Но уже давнишний
обычай домов терпимости - заменять грубые имена Матрен, Агафий, Сиклитиний
звучными, преимущественно экзотическими именами. Тамара когда-то была
монахиней или, может быть, только послушницей в монастыре, и до сих пор в
лице ее сохранилась бледная опухлость и пугливость, скромное и лукавое
выражений, которое свойственно молодым монахиням. Она держится в доме
особняком, ни с кем не дружит, никого не посвящает в свою прошлую жизнь. Но,
должно быть, у нее, кроме монашества, было еще много приключений:
что-то таинственное, молчаливое и преступное есть в ее неторопливом
разговоре, в уклончивом взгляде ее густо- и темно-золотых глаз из-под
длинных опущенных ресниц, в ее манерах, усмешках и интонациях скромной, но
развратной святоши. Однажды вышел такой случаи, что девицы чуть не с
благоговейным ужасом услыхали, что Тамара умеет бегло говорить по-французски
и по-немецки. В ней есть какая-то внутренняя сдержанная сила. Несмотря на ее
внешнюю кротость и сговорчивость, все в заведении относятся к ней с
почтением и осторожностью: я хозяйка, и подруги, и обе экономки, и даже
швейцар, этот истинный султан дома терпимости, всеобщая гроза и герой.
- Прикрыла, - говорит Зоя и поворачивает козырь, лежавший под колодой,
рубашкой кверху. - Выхожу с сорока, хожу с туза пик, пожалуйте, Манечка,
десяточку. Кончила. Пятьдесят семь, одиннадцать, шестьдесят восемь. Сколько
у тебя?
- Тридцать, - говорит Манька обиженным голосом, надувая губы, - ну да,
тебе хорошо, ты все ходы помнишь. Сдавай... Ну, так что же дальше,
Тамарочка? - обращается она к подруге. - Ты говори, я слушаю.
Зоя стасовывает старые, черные, замаслившиеся карты и дает Мане снять,
потом сдает, поплевав предварительно на пальцы.
Тамара в это время рассказывает Мане тихим голосом, не отрываясь от
шитья.
- Вышивали мы гладью, золотом, напрестольники, воздухи, архиерейские
облачения... травками, цветами, крестиками. Зимой сидишь, бывало, у окна, -
окошки маленькие, с решетками, - свету немного, маслицем пахнет, ладаном,
кипарисом, разговаривать нельзя было: матушка была строгая. Кто-нибудь от
скуки затянет великопостный ирмос... "Вонми небо и возглаголю и воспою..."
Хорошо пели, прекрасно, и такая тихая жизнь, и запах такой прекрасный,
снежок за окном, ну вот точно во сне...
Женя опускает истрепанный роман себе на живот бросает папиросу через
Зоину голову и говорит насмешливо:
- Знаем мы вашу тихую жизнь. Младенцев в нужники выбрасывали.
Лукавый-то все около ваших святых мест бродит.
- Сорок объявляю. Сорок шесть у меня было! Кончила!-возбужденно
восклицает Манька Маленькая и плещет ладонями. - Открываю три.
Тамара, улыбаясь на слова Жени, отвечает с едва заметной улыбкой,
которая почти не растягивает губы, а д
переворачивает страницы намусленным пальцем. Ноги у нее до колен голые,
огромные ступни самой вульгарной формы: 'ниже больших пальцев резко выдаются
внаружу острые, некрасивые, неправильные желваки.
Здесь же, положив ногу на ногу, немного согнувшись, с шитьем в руках,
сидит Тамара, тихая, уютная, хорошенькая девушка, слегка рыжеватая, с тем
темным и блестящим оттенком волос, который бывает у лисы зимою на хребте.
Настоящее ее имя Гликерия, или Лукерия по-простонародному. Но уже давнишний
обычай домов терпимости - заменять грубые имена Матрен, Агафий, Сиклитиний
звучными, преимущественно экзотическими именами. Тамара когда-то была
монахиней или, может быть, только послушницей в монастыре, и до сих пор в
лице ее сохранилась бледная опухлость и пугливость, скромное и лукавое
выражений, которое свойственно молодым монахиням. Она держится в доме
особняком, ни с кем не дружит, никого не посвящает в свою прошлую жизнь. Но,
должно быть, у нее, кроме монашества, было еще много приключений:
что-то таинственное, молчаливое и преступное есть в ее неторопливом
разговоре, в уклончивом взгляде ее густо- и темно-золотых глаз из-под
длинных опущенных ресниц, в ее манерах, усмешках и интонациях скромной, но
развратной святоши. Однажды вышел такой случаи, что девицы чуть не с
благоговейным ужасом услыхали, что Тамара умеет бегло говорить по-французски
и по-немецки. В ней есть какая-то внутренняя сдержанная сила. Несмотря на ее
внешнюю кротость и сговорчивость, все в заведении относятся к ней с
почтением и осторожностью: я хозяйка, и подруги, и обе экономки, и даже
швейцар, этот истинный султан дома терпимости, всеобщая гроза и герой.
- Прикрыла, - говорит Зоя и поворачивает козырь, лежавший под колодой,
рубашкой кверху. - Выхожу с сорока, хожу с туза пик, пожалуйте, Манечка,
десяточку. Кончила. Пятьдесят семь, одиннадцать, шестьдесят восемь. Сколько
у тебя?
- Тридцать, - говорит Манька обиженным голосом, надувая губы, - ну да,
тебе хорошо, ты все ходы помнишь. Сдавай... Ну, так что же дальше,
Тамарочка? - обращается она к подруге. - Ты говори, я слушаю.
Зоя стасовывает старые, черные, замаслившиеся карты и дает Мане снять,
потом сдает, поплевав предварительно на пальцы.
Тамара в это время рассказывает Мане тихим голосом, не отрываясь от
шитья.
- Вышивали мы гладью, золотом, напрестольники, воздухи, архиерейские
облачения... травками, цветами, крестиками. Зимой сидишь, бывало, у окна, -
окошки маленькие, с решетками, - свету немного, маслицем пахнет, ладаном,
кипарисом, разговаривать нельзя было: матушка была строгая. Кто-нибудь от
скуки затянет великопостный ирмос... "Вонми небо и возглаголю и воспою..."
Хорошо пели, прекрасно, и такая тихая жизнь, и запах такой прекрасный,
снежок за окном, ну вот точно во сне...
Женя опускает истрепанный роман себе на живот бросает папиросу через
Зоину голову и говорит насмешливо:
- Знаем мы вашу тихую жизнь. Младенцев в нужники выбрасывали.
Лукавый-то все около ваших святых мест бродит.
- Сорок объявляю. Сорок шесть у меня было! Кончила!-возбужденно
восклицает Манька Маленькая и плещет ладонями. - Открываю три.
Тамара, улыбаясь на слова Жени, отвечает с едва заметной улыбкой,
которая почти не растягивает губы, а д