с же оборачивается
назад и на ходу пожимает плечами и отрицательно трясет головой.
- Не знаю, какой-то совсем незнакомый, - говорит она вполголоса. -
Никогда у нас не был. Какой-то папашка, толстый, в золотых очках и в форме.
Эмма Эдуардовна командует голосом, звучащим, как призывная
кавалерийская труба:
- Барышни, в залу! В залу, барышни! Одна за другой надменными походками
выходят в залу: Тамара с голыми белыми руками и обнаженной шеей, обвитой
ниткой искусственного жемчуга, толстая Катька с мясистым четырехугольным
лицом и низким лбом - она тоже декольтирована, но кожа у нее красная и в
пупырышках; новенькая Нина, курносая и неуклюжая, в платье цвета зеленого
попугая; другая Манька - Манька Большая или Манька Крокодил, как ее
называют, и - последней - Сонька Руль, еврейка, с некрасивым темным лицом и
чрезвычайно большим носом, за который она и получила свою кличку, но с
такими прекрасными большими глазами, одновременно кроткими и печальными,
горящими и влажными, какие среди женщин всего земного шара бывают только у
евреек.
VI
Пожилой гость в форме благотворительного ведомства вошел медленными,
нерешительными шагами, наклоняясь при каждом шаге немного корпусом вперед и
потирая кругообразными движениями свои ладони, точно умывая их. Так как все
женщины торжественно молчали, точно не замечая его, то он пересек залу и
опустился на стул рядом с Любой, которая согласно этикету только подобрала
немного юбку, сохраняя рассеянный и независимый .вид девицы из порядочного
дома.
- Здравствуйте, барышня-, - сказал он.
- Здравствуйте, - отрывисто ответила Люба.
- Как вы поживаете?
- Спасибо, благодарю вас. Угостите покурить.
- Извините - некурящий.
- Вот так-так. Мужчина и вдруг не курит. Ну так угостите лафитом с
лимонадом. Ужас как люблю лафит с лимонадом.
Он промолчал.
- У, какой скупой, папашка! Вы где это служите? Вы - чиновники?
- Нет, я учитель. Учу немецкому языку.
- А я вас где-то видела, папочка. Ваша физиономия мне знакома. Где я с
вами встречалась?
- Ну уж не знаю, право. На улице разве.
- Л1ожет быть, и на улице... Вы хотя бы апельсином угостили. Можно
спросить апельсин?
Он опять замолчал, озираясь кругом. Лицо у него заблестело, и прыщи на
лбу стали красными. Он медленно оценивал всех женщин, выбирая себе
подходящую и в то же время стесняясь своим молчанием. Говорить было совсем
не о чем; кроме того, равнодушная назойливость Любы раздражала его. Ему
нравилась своим большим коровьим телом толстая Катя, но, должно быть, -
решал он в уме, - она очень холодна в любви, как все полные женщины, и к
тому же некрасива лицом. Возбуждала его также и Вера своим видом мальчишки и
крепкими ляжками, плотно охваченными белым трико, и Беленькая Маня, так
похожая на невинную гимназистку, и Женя со своим энергичным, смуглым,
красивым лицом. Одну минуту он совсем уж было остановился на Жене, но только
дернулся на стуле и не решился: по ее развязному, недоступному и небрежному
виду и по тому, как она искренно не обращала на него никакого внимания, он
догадывался, что она - самая избалованная среди всех девиц заведения,
привыкшая, чтобы на нее посетители шире тратились, чем на других. А педагог
был человек расчетливый, обремененный большим семейством и истощенной,
исковерканной е
назад и на ходу пожимает плечами и отрицательно трясет головой.
- Не знаю, какой-то совсем незнакомый, - говорит она вполголоса. -
Никогда у нас не был. Какой-то папашка, толстый, в золотых очках и в форме.
Эмма Эдуардовна командует голосом, звучащим, как призывная
кавалерийская труба:
- Барышни, в залу! В залу, барышни! Одна за другой надменными походками
выходят в залу: Тамара с голыми белыми руками и обнаженной шеей, обвитой
ниткой искусственного жемчуга, толстая Катька с мясистым четырехугольным
лицом и низким лбом - она тоже декольтирована, но кожа у нее красная и в
пупырышках; новенькая Нина, курносая и неуклюжая, в платье цвета зеленого
попугая; другая Манька - Манька Большая или Манька Крокодил, как ее
называют, и - последней - Сонька Руль, еврейка, с некрасивым темным лицом и
чрезвычайно большим носом, за который она и получила свою кличку, но с
такими прекрасными большими глазами, одновременно кроткими и печальными,
горящими и влажными, какие среди женщин всего земного шара бывают только у
евреек.
VI
Пожилой гость в форме благотворительного ведомства вошел медленными,
нерешительными шагами, наклоняясь при каждом шаге немного корпусом вперед и
потирая кругообразными движениями свои ладони, точно умывая их. Так как все
женщины торжественно молчали, точно не замечая его, то он пересек залу и
опустился на стул рядом с Любой, которая согласно этикету только подобрала
немного юбку, сохраняя рассеянный и независимый .вид девицы из порядочного
дома.
- Здравствуйте, барышня-, - сказал он.
- Здравствуйте, - отрывисто ответила Люба.
- Как вы поживаете?
- Спасибо, благодарю вас. Угостите покурить.
- Извините - некурящий.
- Вот так-так. Мужчина и вдруг не курит. Ну так угостите лафитом с
лимонадом. Ужас как люблю лафит с лимонадом.
Он промолчал.
- У, какой скупой, папашка! Вы где это служите? Вы - чиновники?
- Нет, я учитель. Учу немецкому языку.
- А я вас где-то видела, папочка. Ваша физиономия мне знакома. Где я с
вами встречалась?
- Ну уж не знаю, право. На улице разве.
- Л1ожет быть, и на улице... Вы хотя бы апельсином угостили. Можно
спросить апельсин?
Он опять замолчал, озираясь кругом. Лицо у него заблестело, и прыщи на
лбу стали красными. Он медленно оценивал всех женщин, выбирая себе
подходящую и в то же время стесняясь своим молчанием. Говорить было совсем
не о чем; кроме того, равнодушная назойливость Любы раздражала его. Ему
нравилась своим большим коровьим телом толстая Катя, но, должно быть, -
решал он в уме, - она очень холодна в любви, как все полные женщины, и к
тому же некрасива лицом. Возбуждала его также и Вера своим видом мальчишки и
крепкими ляжками, плотно охваченными белым трико, и Беленькая Маня, так
похожая на невинную гимназистку, и Женя со своим энергичным, смуглым,
красивым лицом. Одну минуту он совсем уж было остановился на Жене, но только
дернулся на стуле и не решился: по ее развязному, недоступному и небрежному
виду и по тому, как она искренно не обращала на него никакого внимания, он
догадывался, что она - самая избалованная среди всех девиц заведения,
привыкшая, чтобы на нее посетители шире тратились, чем на других. А педагог
был человек расчетливый, обремененный большим семейством и истощенной,
исковерканной е