тами, с глазом, замененным
черным кружком на резинке, Паша, пассивная во всем, кроме своего безличного
сладострастия, конечно, пошла бы за всяким, кто позвал бы ее, но
администрация дома зорко оберегает в ней свои интересы. Близкое безумие уже
сквозит в ее миловидном лице, в ее полузакрытых глазах, всегда улыбающихся
какой-то хмельной, блаженной, кроткой, застенчивой и непристойной улыбкой, в
ее томных, размягченных, мокрых губах, которые она постоянно облизывает, в
ее коротком тихом смехе- смехе идиотки. И вместе с тем она - эта истинная
жертва общественного темперамента - в обиходной жизни очень добродушна,
уступчива, совершенная бессребреница и очень стыдится своей чрезмерной
страстности. К подругам она нежна, очень любит целоваться и обниматься с
ними и спать в одной постели, но ею все как будто бы немного брезгуют.
- Манечка, душечка, миленькая, - говорит умильно Паша, дотрогиваясь до
Маниной руки,-погадай мне, золотая моя деточка.
- Ну-у, - надувает Маня губы, точно ребенок. - Поигра-аем еще.
- Манечка, хорошенькая, пригоженькая, золотцо мое, родная, дорогая...
Маня уступает и раскладывает колоду у себя на коленях. Червонный дом
выходит, небольшой денежный интерес и свидание в пиковом доме при большой
компании с трефовым королем.
Паша всплескивает радостно руками:
- Ах, это мой Леванчик! Ну да, он обещал сегодня прийти. Конечно,
Леванчик.
- Это твой грузин?
- Да, да, мой грузинчик. Ох, какой он приятный. Так бы никогда его от
себя не отпустила. Знаешь, он мне в последний раз что сказал? "Если ты
будешь еще жить в публичном доме, то я сделаю и тэбэ смэрть и сэбэ сделаю
смэрть". И так глазами на меня сверкнул.
Женя, которая остановилась вблизи, прислушивается к ее словам и
спрашивает высокомерно: "
- Это кто это так сказал?
- А мой грузинчик Леван. И тебе смерть, и мне смерть.
- Дура. Ничего он не грузинчик, а просто армяшка. Сумасшедшая ты дура.
- АН нет, грузин. И довольно странно с твоей стороны...
- Говорю тебе - армяшка. Мне лучше знать. Дура!
- Чего же ты ругаешься, Женя? Я же тебя первая не ругала.
- Еще бы ты первая стала ругаться. Дура! Не все тебе равно, кто он
такой? Влюблена ты в него, что ли?
- Ну и влюблена!
- Ну и дура. А в этого, с кокардой, в кривого, тоже влюблена?
- Так что же? Я его очень уважаю. Он очень солидный.
- Ив Кольку-бухгалтера? И в подрядчика? И в Антошку-картошку? И в
актера толстого? У-у, бесстыдница!-вдруг вскрикивает Женя.-Не могу видеть
тебя без омерзения. Сука ты! Будь я на твоем месте такая разнесчастная, я бы
лучше руки на себя наложила, удавилась бы на шнурке от корсета. Гадина ты!
Паша молча опускает ресницы на глаза, налившиеся слезами. Маня пробует
заступиться за нее.
- Что уж это ты так, Женечка... Зачем ты на нее так...
- Эх, все вы хороши! - резко обрывает ее Женя. - Никакого самолюбия!..
Приходит хам, покупает тебя, как кусок говядины, нанимает, как извозчика, по
таксе, для любви на час, а ты и раскисла: "Ах, любовничек! Ах, неземяая
страсть!" Тьфу! ' Она гневно поворачивается к ним спиною и продолжает свою
прогулку по диагонали залы, покачивая бедрами и щурясь на себя в каждое
зеркало.
В это время Исаак Давидович, тапер, все еще бьется с неподатливым
скрипачом.
- Не так, не так, Исай Саввич. Вы бросьте
черным кружком на резинке, Паша, пассивная во всем, кроме своего безличного
сладострастия, конечно, пошла бы за всяким, кто позвал бы ее, но
администрация дома зорко оберегает в ней свои интересы. Близкое безумие уже
сквозит в ее миловидном лице, в ее полузакрытых глазах, всегда улыбающихся
какой-то хмельной, блаженной, кроткой, застенчивой и непристойной улыбкой, в
ее томных, размягченных, мокрых губах, которые она постоянно облизывает, в
ее коротком тихом смехе- смехе идиотки. И вместе с тем она - эта истинная
жертва общественного темперамента - в обиходной жизни очень добродушна,
уступчива, совершенная бессребреница и очень стыдится своей чрезмерной
страстности. К подругам она нежна, очень любит целоваться и обниматься с
ними и спать в одной постели, но ею все как будто бы немного брезгуют.
- Манечка, душечка, миленькая, - говорит умильно Паша, дотрогиваясь до
Маниной руки,-погадай мне, золотая моя деточка.
- Ну-у, - надувает Маня губы, точно ребенок. - Поигра-аем еще.
- Манечка, хорошенькая, пригоженькая, золотцо мое, родная, дорогая...
Маня уступает и раскладывает колоду у себя на коленях. Червонный дом
выходит, небольшой денежный интерес и свидание в пиковом доме при большой
компании с трефовым королем.
Паша всплескивает радостно руками:
- Ах, это мой Леванчик! Ну да, он обещал сегодня прийти. Конечно,
Леванчик.
- Это твой грузин?
- Да, да, мой грузинчик. Ох, какой он приятный. Так бы никогда его от
себя не отпустила. Знаешь, он мне в последний раз что сказал? "Если ты
будешь еще жить в публичном доме, то я сделаю и тэбэ смэрть и сэбэ сделаю
смэрть". И так глазами на меня сверкнул.
Женя, которая остановилась вблизи, прислушивается к ее словам и
спрашивает высокомерно: "
- Это кто это так сказал?
- А мой грузинчик Леван. И тебе смерть, и мне смерть.
- Дура. Ничего он не грузинчик, а просто армяшка. Сумасшедшая ты дура.
- АН нет, грузин. И довольно странно с твоей стороны...
- Говорю тебе - армяшка. Мне лучше знать. Дура!
- Чего же ты ругаешься, Женя? Я же тебя первая не ругала.
- Еще бы ты первая стала ругаться. Дура! Не все тебе равно, кто он
такой? Влюблена ты в него, что ли?
- Ну и влюблена!
- Ну и дура. А в этого, с кокардой, в кривого, тоже влюблена?
- Так что же? Я его очень уважаю. Он очень солидный.
- Ив Кольку-бухгалтера? И в подрядчика? И в Антошку-картошку? И в
актера толстого? У-у, бесстыдница!-вдруг вскрикивает Женя.-Не могу видеть
тебя без омерзения. Сука ты! Будь я на твоем месте такая разнесчастная, я бы
лучше руки на себя наложила, удавилась бы на шнурке от корсета. Гадина ты!
Паша молча опускает ресницы на глаза, налившиеся слезами. Маня пробует
заступиться за нее.
- Что уж это ты так, Женечка... Зачем ты на нее так...
- Эх, все вы хороши! - резко обрывает ее Женя. - Никакого самолюбия!..
Приходит хам, покупает тебя, как кусок говядины, нанимает, как извозчика, по
таксе, для любви на час, а ты и раскисла: "Ах, любовничек! Ах, неземяая
страсть!" Тьфу! ' Она гневно поворачивается к ним спиною и продолжает свою
прогулку по диагонали залы, покачивая бедрами и щурясь на себя в каждое
зеркало.
В это время Исаак Давидович, тапер, все еще бьется с неподатливым
скрипачом.
- Не так, не так, Исай Саввич. Вы бросьте