идал.
- Но он не умрет? Послушай, Сеня, не умрет? Это верно?..
- Ничего ему не сделается... Подрыхает только... Ах,
Тамарка!-воскликнул он страстным шепотом и даже вдруг крепко, так, что
суставы затрещали, потянулся от нестерпимого чувства,--кончай, ради бога,
скорей!.. Сделаем дело и-айда! Куда хочешь, голубка! Весь в твоей воле:
хочешь-на Одессу подадимся, хочешь - за границу. Кончай скорей!..
- Скоро, скоро...
- Ты только мигни мне, и я уж готов... с порошками, с 'инструментами, с
паспортами... А там - угуу-у! поехала машина! Тамарочка! Ангел мой!..
Золотая, брильянтовая!..
И он, всегда сдержанный, забыв, что его могут увидеть посторонние,
хотел уже обнять и прижать к себе Тамару.
- Но, но!..- быстро и ловко, как кошка, вскочила со стула Тамара. -
Потом... потом, Сенечка, потом, миленький!.. Вся твоя буду-ни отказу, ни
запрету, Сама надоем тебе... Прощай, дурачок мой!
И, быстрым движением руки взъерошив ему черные кудри, она поспешно
вышла из кофейни.
пп
На другой день, в понедельник, к десяти часам утра, почти все жильцы
дома бывшего мадам Шайбес, а теперь Эммы Эдуардовны Тицнер, поехали на
извозчиках в центр города, к анатомическому театру, - все, кроме
дальновидной, многоопытной Генриетты, трусливой и бесчувственной Нинки и
слабоумной Пашки, которая вот уже два дня как не вставала с постели, молчала
и на обращенные к ней вопросы отвечала блаженной, идиотской улыбкой и
каким-то невнятным животным мычанием. Если ей не давали есть, она и не
спрашивала, но если приносили, то ела с жадностью, прямо руками. Она стала
такой неряшливой и забывчивой, что ей приходилось напоминать о некоторых
естественных отправлениях во избежание неприятностей. Эмма Эдуардовна не
высылала Пашку к ее постоянным гостям, которые Пашку спрашивали каждый день.
С нею и раньше бывали такие периоды ущерба сознания, однако они продолжались
недолго, и Эмма Эдуардовна решила на всякий случай переждать. Пашка была
настоящим кладом для заведения и его поистине ужасной жертвой.
Анатомический театр представлял из себя длинное, одноэтажное
темно-серое здание, с белыми образками вокруг окон и дверей. Было в самой
внешности его что-то низкое, придавленное, уходящее в землю, почти жуткое.
Девушки одна за другой останавливались у ворот и робко проходили через двор
в часовню, приютившуюся на другом конце двора, в углу, окрашенную в такой же
темно-серый цвет с белыми обводами.
Дверь была заперта. Пришлось идти за сторожем. Тамара с трудом
разыскала плешивого, древнего старика, заросшего, точно болотным мхом,
сваляной серой щетиной, с маленькими слезящимися глазами и огромным, в виде
лепешки, бугорчатым красно-сизым носом.
Он отворил огромный висячий замок, отодвинул болт и открыл ржавую,
поющую дверь. Холодный влажный воздух вместе со смешанным запахом каменной
сырости, ладана и мертвечины дохнул на девушек. Они попятились назад, тесно
сбившись в робкое стадо. Одна Тамара пошла, не колеблясь, за сторожем.
В часовне было почти темно. Осенний свет скупо проникал сквозь
узенькое, как бы тюремное окошко, загороженное решеткой. Два-три образа без
риз, темные и безликие, висели на стенах. Несколько простых дощатых гробов
стояли прямо на полу, на деревянных переносных дрогах. Один посредине был
пуст, и откры
- Но он не умрет? Послушай, Сеня, не умрет? Это верно?..
- Ничего ему не сделается... Подрыхает только... Ах,
Тамарка!-воскликнул он страстным шепотом и даже вдруг крепко, так, что
суставы затрещали, потянулся от нестерпимого чувства,--кончай, ради бога,
скорей!.. Сделаем дело и-айда! Куда хочешь, голубка! Весь в твоей воле:
хочешь-на Одессу подадимся, хочешь - за границу. Кончай скорей!..
- Скоро, скоро...
- Ты только мигни мне, и я уж готов... с порошками, с 'инструментами, с
паспортами... А там - угуу-у! поехала машина! Тамарочка! Ангел мой!..
Золотая, брильянтовая!..
И он, всегда сдержанный, забыв, что его могут увидеть посторонние,
хотел уже обнять и прижать к себе Тамару.
- Но, но!..- быстро и ловко, как кошка, вскочила со стула Тамара. -
Потом... потом, Сенечка, потом, миленький!.. Вся твоя буду-ни отказу, ни
запрету, Сама надоем тебе... Прощай, дурачок мой!
И, быстрым движением руки взъерошив ему черные кудри, она поспешно
вышла из кофейни.
пп
На другой день, в понедельник, к десяти часам утра, почти все жильцы
дома бывшего мадам Шайбес, а теперь Эммы Эдуардовны Тицнер, поехали на
извозчиках в центр города, к анатомическому театру, - все, кроме
дальновидной, многоопытной Генриетты, трусливой и бесчувственной Нинки и
слабоумной Пашки, которая вот уже два дня как не вставала с постели, молчала
и на обращенные к ней вопросы отвечала блаженной, идиотской улыбкой и
каким-то невнятным животным мычанием. Если ей не давали есть, она и не
спрашивала, но если приносили, то ела с жадностью, прямо руками. Она стала
такой неряшливой и забывчивой, что ей приходилось напоминать о некоторых
естественных отправлениях во избежание неприятностей. Эмма Эдуардовна не
высылала Пашку к ее постоянным гостям, которые Пашку спрашивали каждый день.
С нею и раньше бывали такие периоды ущерба сознания, однако они продолжались
недолго, и Эмма Эдуардовна решила на всякий случай переждать. Пашка была
настоящим кладом для заведения и его поистине ужасной жертвой.
Анатомический театр представлял из себя длинное, одноэтажное
темно-серое здание, с белыми образками вокруг окон и дверей. Было в самой
внешности его что-то низкое, придавленное, уходящее в землю, почти жуткое.
Девушки одна за другой останавливались у ворот и робко проходили через двор
в часовню, приютившуюся на другом конце двора, в углу, окрашенную в такой же
темно-серый цвет с белыми обводами.
Дверь была заперта. Пришлось идти за сторожем. Тамара с трудом
разыскала плешивого, древнего старика, заросшего, точно болотным мхом,
сваляной серой щетиной, с маленькими слезящимися глазами и огромным, в виде
лепешки, бугорчатым красно-сизым носом.
Он отворил огромный висячий замок, отодвинул болт и открыл ржавую,
поющую дверь. Холодный влажный воздух вместе со смешанным запахом каменной
сырости, ладана и мертвечины дохнул на девушек. Они попятились назад, тесно
сбившись в робкое стадо. Одна Тамара пошла, не колеблясь, за сторожем.
В часовне было почти темно. Осенний свет скупо проникал сквозь
узенькое, как бы тюремное окошко, загороженное решеткой. Два-три образа без
риз, темные и безликие, висели на стенах. Несколько простых дощатых гробов
стояли прямо на полу, на деревянных переносных дрогах. Один посредине был
пуст, и откры