тор Красов не пускает...
Во всех домах отворенные окна ярко освещены, а перед подъездами горят
висячие фонари. Обеим девушкам отчетливо видна внутренность залы в заведении
Софьи Васильевны, что напротив: желтый блестящий паркет, темно-вишневые
драпри на дверях, перехваченные шнурами, конец черного рояля, трюмо г,
золоченой раме и то мелькающие в окнах, то скрывающиеся женские фигуры в
пышных платьях и их отражения в зеркалах. Резное крыльцо Треппеля, направо,
ярко озарено голубоватым электрическим светом из большого матового шара.
Вечер тих и тепел. Где-то далеко-далеко, за линией железной дороги, за
какими-то черными крышами и тонкими черными стволами деревьев, низко, над
темной землей, в которой глаз не видит, а точно чувствует могучий зеленый
весенний тон, рдеет алым золотом, прорезавшись сквозь сизую мглу, узкая,
длинная полоска поздней зари. И в этом неясном дальнем свете, в ласковом
воздухе, в запахах наступающей ночи была какая-то тайная, сладкая,
сознательная печаль, которая бывает так нежна в вечера между весной и летом.
Плыл неясный шум города, слышался скучающий гнусавый напев гармонии, мычание
коров, сухо шаркали чьи-то подошвы, и звонко стучала окованная палочка о
плиты тротуара, лениво и неправильно погромыхивали колеса извозчичьей
пролетки, катившейся шагом по Яме, и все эти звуки сплетались красиво и
мягко в задумчивой дремоте вечера. И свистки паровозов на линии железной
дороги, обозначенной в темноте зелеными и красными огоньками, раздавались с
тихой, певучей осторожностью.
Вот сиделочка приходит, Булку с сахаром несет... Булку с сахаром несет,
Всем поровну раздает.
- Прохор Иванович! - вдруг окликает Нюра кудрявого слугу из пивной,
который легким черным силуэтом перебегает через дорогу. - А Прохор Иваныч!
- Ну вас! - сипло огрызается тот. - Чего еще?
- Вам велел кланяться один ваш товарищ. Я его сегодня видела.
- Какой такой товарищ?
- Такой хорошенький! Брюнетик симпатичный... Нет, а вы спросите лучше,
где я его видела?
- Ну где?'-Прохор Иванович приостанавливается на минуту.
- А вот где: у нас на гвозде, на пятой полке, где дохлые волки.
- Ат! Дура еловая.
Нюра хохочет визгливо на всю Яму и валится на подоконник, брыкая ногами
в высоких черных чулках. Потом, перестав смеяться, она сразу делает круглые
удивленные глаза и говорит шепотом:
- А знаешь, девушка, ведь он в позапрошлом годе женщину одну зарезал,
Прохор-то. Ей-богу.
- Ну? До смерти?
- Нет, не до смерти. Выкачалась, - говорит Нюра, точно с сожалением. -
Однако два месяца пролежала в Александровской. Доктора говорили, что если бы
на вот-вот столечко повыше,-то кончено бы. Амба!
- За что же он ее?
- А я знаю? Может быть, деньги от него скрывала или изменила. Любовник
он у ей был - кот.
- Ну и что же ему за это?
- А ничего. Никаких улик не было. Была тут общая склока. Человек сто
дралось. Она тоже в полицию заявила, что никаких подозрений не имеет. Но
Прохор сам потом хвалился: я, говорит, в тот раз Дуньку не зарезал, так в
другой раз дорежу. Она, говорит, от моих рук не уйдет. Будет ей амба!
Люба вздрагивает всей спиной.
- Отчаянные они, эти коты! - произносит она тихо, с ужасом в голосе.
- Страсть до чего! Я, ты знаешь, с нашим Симеоном крутила любовь целый
год. Такой ирод, подлец! Живого места на мне не было, вся
Во всех домах отворенные окна ярко освещены, а перед подъездами горят
висячие фонари. Обеим девушкам отчетливо видна внутренность залы в заведении
Софьи Васильевны, что напротив: желтый блестящий паркет, темно-вишневые
драпри на дверях, перехваченные шнурами, конец черного рояля, трюмо г,
золоченой раме и то мелькающие в окнах, то скрывающиеся женские фигуры в
пышных платьях и их отражения в зеркалах. Резное крыльцо Треппеля, направо,
ярко озарено голубоватым электрическим светом из большого матового шара.
Вечер тих и тепел. Где-то далеко-далеко, за линией железной дороги, за
какими-то черными крышами и тонкими черными стволами деревьев, низко, над
темной землей, в которой глаз не видит, а точно чувствует могучий зеленый
весенний тон, рдеет алым золотом, прорезавшись сквозь сизую мглу, узкая,
длинная полоска поздней зари. И в этом неясном дальнем свете, в ласковом
воздухе, в запахах наступающей ночи была какая-то тайная, сладкая,
сознательная печаль, которая бывает так нежна в вечера между весной и летом.
Плыл неясный шум города, слышался скучающий гнусавый напев гармонии, мычание
коров, сухо шаркали чьи-то подошвы, и звонко стучала окованная палочка о
плиты тротуара, лениво и неправильно погромыхивали колеса извозчичьей
пролетки, катившейся шагом по Яме, и все эти звуки сплетались красиво и
мягко в задумчивой дремоте вечера. И свистки паровозов на линии железной
дороги, обозначенной в темноте зелеными и красными огоньками, раздавались с
тихой, певучей осторожностью.
Вот сиделочка приходит, Булку с сахаром несет... Булку с сахаром несет,
Всем поровну раздает.
- Прохор Иванович! - вдруг окликает Нюра кудрявого слугу из пивной,
который легким черным силуэтом перебегает через дорогу. - А Прохор Иваныч!
- Ну вас! - сипло огрызается тот. - Чего еще?
- Вам велел кланяться один ваш товарищ. Я его сегодня видела.
- Какой такой товарищ?
- Такой хорошенький! Брюнетик симпатичный... Нет, а вы спросите лучше,
где я его видела?
- Ну где?'-Прохор Иванович приостанавливается на минуту.
- А вот где: у нас на гвозде, на пятой полке, где дохлые волки.
- Ат! Дура еловая.
Нюра хохочет визгливо на всю Яму и валится на подоконник, брыкая ногами
в высоких черных чулках. Потом, перестав смеяться, она сразу делает круглые
удивленные глаза и говорит шепотом:
- А знаешь, девушка, ведь он в позапрошлом годе женщину одну зарезал,
Прохор-то. Ей-богу.
- Ну? До смерти?
- Нет, не до смерти. Выкачалась, - говорит Нюра, точно с сожалением. -
Однако два месяца пролежала в Александровской. Доктора говорили, что если бы
на вот-вот столечко повыше,-то кончено бы. Амба!
- За что же он ее?
- А я знаю? Может быть, деньги от него скрывала или изменила. Любовник
он у ей был - кот.
- Ну и что же ему за это?
- А ничего. Никаких улик не было. Была тут общая склока. Человек сто
дралось. Она тоже в полицию заявила, что никаких подозрений не имеет. Но
Прохор сам потом хвалился: я, говорит, в тот раз Дуньку не зарезал, так в
другой раз дорежу. Она, говорит, от моих рук не уйдет. Будет ей амба!
Люба вздрагивает всей спиной.
- Отчаянные они, эти коты! - произносит она тихо, с ужасом в голосе.
- Страсть до чего! Я, ты знаешь, с нашим Симеоном крутила любовь целый
год. Такой ирод, подлец! Живого места на мне не было, вся