уж мне полегче стало. Что давно не был у нас?
- Никак нельзя было урваться - лагери. Сама знаешь... По двадцать верст
приходилось в день отжаривать. Целый день ученье и ученье: полевое,
строевое, гарнизонное. С полной выкладкой.. Бывало, так измучаешься с утра
до ночи, что к вечеру ног под собой не слышишь... На маневрах тоже были...
Не сахар...
- Ах вы бедненькие! - всплеснула вдруг руками Манька Беленькая. - И за
что это вас, ангелов таких, мучают? Кабы у меня такой брат был, как вы, или
сын - у меня бы просто сердце кровью обливалось. За ваше здоровье, кадетик!
Чокнулись, Женька все так же внимательно разглядывала Гладышева.
- А ты, Женечка? - спросил он, протягивая стакан.
- Не хочется, - ответила она лениво, - но, однако, барышни, попили
винца, поболтали, - пора и честь знать.
- Может быть, ты останешься у меня на всю ночь? - спросила она
Гладышева, когда другие ушли. - Ты, миленький, не бойся: если у тебя денег
не хватит, я за тебя доплачу. Вот видишь, какой ты красивый, что для тебя
девчонка даже денег не жалеет, - засмеялась она.
Гладышев обернулся к ней: даже и его ненаблюдательное ухо поразил
странный тон Женьки, - не то печальный, не то ласковый, не то насмешливый.
- Нет, душенька, я бы очень был рад, мне самому хотелось бы остаться,
но никак нельзя: обещал быть дома к десяти часам.
- Ничего, милый, подождут: ты уже совсем взрослый мужчина. Неужели тебе
надо слушаться кого-нибудь?.. А впрочем, как хочешь. Может быть, свет совсем
потушить, или и так хорошо? Ты как хочешь,-с краю или у стенки?
- Мне безразлично, - ответил он вздрагивающим голосом и, обняв рукой
горячее, сухое тело Женьки, потянулся губами к ее лицу. Она слегка
отстранила его.
- Подожди, потерпи, голубчик, - успеем еще нацеловаться. Полежи
минуточку... так вот... тихо, спокойно... не шевелись...
Эта слова, страстные и повелительные, действовали на Гладышева как
гипноз. Он повиновался ей и лег на спину, положив руки под голову. Она
приподнялась немного, облокотилась и, положив голову на согнутую руку,
молча, в слабом полусвете, разглядывала его тело, такое белое, крепкое,
мускулистое, с высокой и широкой грудной клеткой, с стройными ребрами,, с
узким тазом и с мощными выпуклыми ляжками. Темный загар лица и верхней
половины шеи резкой чертой отделялся от белизны плеч и груди.
Гладышев на секунду зажмурился. Ему казалось, что он ощущает на себе,
на лице, на всем теле этот напряженно-пристальный взгляд, который как бы
касался его кожи и щекотал ее, подобно паутинному прикосновению гребенки,
которую сначала потрешь о сукно,-ощущение тонкой невесомой живой материи.
Он открыл глаза и увидел совсем близко от себя большие, темные, жуткие
глаза женщины, которая ему показалась теперь совсем незнакомой.
- Что ты смотришь, Женя?- спросил он тихо. - О чем ты думаешь?
- Миленький мой мальчик!.. Ведь правда: тебя Колей звать?
- Не сердись на меня, исполни, пожалуйста, один мой каприз: закрой
опять глаза... нет, совсем, крепче, крепче... Я хочу прибавить огонь и
поглядеть на тебя хорошенько. Ну вот, так... Если бы ты знал, как ты красив
теперь... сейчас вот... сию секунду. Потом ты загрубеешь, и от тебя станет
пахнуть козлом, а теперь от тебя пахнет мехом и молоком... и немного
каким-то диким цветком. Да закрой же, закрой
- Никак нельзя было урваться - лагери. Сама знаешь... По двадцать верст
приходилось в день отжаривать. Целый день ученье и ученье: полевое,
строевое, гарнизонное. С полной выкладкой.. Бывало, так измучаешься с утра
до ночи, что к вечеру ног под собой не слышишь... На маневрах тоже были...
Не сахар...
- Ах вы бедненькие! - всплеснула вдруг руками Манька Беленькая. - И за
что это вас, ангелов таких, мучают? Кабы у меня такой брат был, как вы, или
сын - у меня бы просто сердце кровью обливалось. За ваше здоровье, кадетик!
Чокнулись, Женька все так же внимательно разглядывала Гладышева.
- А ты, Женечка? - спросил он, протягивая стакан.
- Не хочется, - ответила она лениво, - но, однако, барышни, попили
винца, поболтали, - пора и честь знать.
- Может быть, ты останешься у меня на всю ночь? - спросила она
Гладышева, когда другие ушли. - Ты, миленький, не бойся: если у тебя денег
не хватит, я за тебя доплачу. Вот видишь, какой ты красивый, что для тебя
девчонка даже денег не жалеет, - засмеялась она.
Гладышев обернулся к ней: даже и его ненаблюдательное ухо поразил
странный тон Женьки, - не то печальный, не то ласковый, не то насмешливый.
- Нет, душенька, я бы очень был рад, мне самому хотелось бы остаться,
но никак нельзя: обещал быть дома к десяти часам.
- Ничего, милый, подождут: ты уже совсем взрослый мужчина. Неужели тебе
надо слушаться кого-нибудь?.. А впрочем, как хочешь. Может быть, свет совсем
потушить, или и так хорошо? Ты как хочешь,-с краю или у стенки?
- Мне безразлично, - ответил он вздрагивающим голосом и, обняв рукой
горячее, сухое тело Женьки, потянулся губами к ее лицу. Она слегка
отстранила его.
- Подожди, потерпи, голубчик, - успеем еще нацеловаться. Полежи
минуточку... так вот... тихо, спокойно... не шевелись...
Эта слова, страстные и повелительные, действовали на Гладышева как
гипноз. Он повиновался ей и лег на спину, положив руки под голову. Она
приподнялась немного, облокотилась и, положив голову на согнутую руку,
молча, в слабом полусвете, разглядывала его тело, такое белое, крепкое,
мускулистое, с высокой и широкой грудной клеткой, с стройными ребрами,, с
узким тазом и с мощными выпуклыми ляжками. Темный загар лица и верхней
половины шеи резкой чертой отделялся от белизны плеч и груди.
Гладышев на секунду зажмурился. Ему казалось, что он ощущает на себе,
на лице, на всем теле этот напряженно-пристальный взгляд, который как бы
касался его кожи и щекотал ее, подобно паутинному прикосновению гребенки,
которую сначала потрешь о сукно,-ощущение тонкой невесомой живой материи.
Он открыл глаза и увидел совсем близко от себя большие, темные, жуткие
глаза женщины, которая ему показалась теперь совсем незнакомой.
- Что ты смотришь, Женя?- спросил он тихо. - О чем ты думаешь?
- Миленький мой мальчик!.. Ведь правда: тебя Колей звать?
- Не сердись на меня, исполни, пожалуйста, один мой каприз: закрой
опять глаза... нет, совсем, крепче, крепче... Я хочу прибавить огонь и
поглядеть на тебя хорошенько. Ну вот, так... Если бы ты знал, как ты красив
теперь... сейчас вот... сию секунду. Потом ты загрубеешь, и от тебя станет
пахнуть козлом, а теперь от тебя пахнет мехом и молоком... и немного
каким-то диким цветком. Да закрой же, закрой