озерцания очаровательного зрелища. Он
дернул брата за рукав и произнес сурово:
- Ну, Володя, идем, идем... Нечего тут...
Одновременно подавив тяжелый вздох (старшему из них было только десять лет,
и к тому же оба с утра ничего не ели, кроме пустых щей) и кинув последний
влюбленно-жадный взгляд на гастрономическую выставку, мальчуганы торопливо
побежали по улице. Иногда сквозь запотевшие окна какого-нибудь дома они
видели елку, которая издали казалась громадной гроздью ярких, сияющих
пятен, иногда они слышали даже звуки веселой польки... Но они мужественно
гнали от себя прочь соблазнительную мысль: остановиться на несколько секунд
и прильнуть глазком к стеклу.
По мере того как шли мальчики, все малолюднее и темнее становились улицы.
Прекрасные магазины, сияющие елки, рысаки, мчавшиеся под своими синими и
красными сетками, визг полозьев, праздничное оживление толпы, веселый гул
окриков и разговоров, разрумяненные морозом смеющиеся лица нарядных дам -
все осталось позади. Потянулись пустыри, кривые, узкие переулки, мрачные,
неосвещенные косогоры... Наконец они достигли покосившегося ветхого дома,
стоявшего особняком; низ его - собственно подвал - был каменный, а верх -
деревянный. Обойдя тесным, обледенелым и грязным двором, служившим для всех
жильцов естественной помойной ямой, они спустились вниз, в подвал, прошли в
темноте общим коридором, отыскали ощупью свою дверь и отворили ее.
Уже более года жили Мерцаловы в этом подземелье. Оба мальчугана давно
успели привыкнуть и к этим закоптелым, плачущим от сырости стенам, и к
мокрым отрепкам, сушившимся на протянутой через комнату веревке, и к этому
ужасному запаху керосинового чада, детского грязного белья и крыс -
настоящему запаху нищеты. Но сегодня, после всего, что они видели на улице,
после этого праздничного ликования, которое они чувствовали повсюду, их
маленькие детские сердца сжались от острого, недетского страдания. В углу,
на грязной широкой постели, лежала девочка лет семи; ее лицо горело,
дыхание было коротко и затруднительно, широко раскрытые блестящие глаза
смотрели пристально и бесцельно. Рядом с постелью, в люльке, привешенной к
потолку, кричал, морщась, надрываясь и захлебываясь, грудной ребенок.
Высокая, худая женщина, с изможденным, усталым, точно почерневшим от горя
лицом, стояла на коленях около больной девочки, поправляя ей подушку и в то
же время не забывая подталкивать локтем качающуюся колыбель. Когда мальчики
вошли и следом за ними стремительно ворвались в подвал белые клубы
морозного воздуха, - женщина обернула назад свое встревоженное лицо.
- Ну? Что же? - спросила она отрывисто и нетерпеливо.
Мальчики молчали. Только Гриша шумно вытер нос рукавом своего пальто,
переделанного из старого ватного халата.
- Отнесли вы письмо?.. Гриша, я тебя спрашиваю, отдал ты письмо?
- Отдал, - сиплым от мороза голосом ответил Гриша.
- Ну, И что же? Что ты ему сказал?
- Да все, как ты учила. Вот, говорю, от Мерцалова письмо, от вашего бывшего
управляющего. А он нас обругал: "Убирайтесь вы, говорит, отсюда... Сволочи
вы..."
- Да кто же это? Кто же с вами разговаривал?.. Говори толком, Гриша!
- Швейцар разговаривал... Кто же еще? Я ему говорю: "Возьмите, дяденька,
письмо, передайте, а я здесь внизу ответа подожду". А он говорит: "Как же,
говорит, держи карман... Есть тоже у барина время ваши письма читать..."
- Ну, а ты?
- Я ему все, как ты учила, сказал: "Есть, мол, нечего... Машутка больна...
Помирает..
дернул брата за рукав и произнес сурово:
- Ну, Володя, идем, идем... Нечего тут...
Одновременно подавив тяжелый вздох (старшему из них было только десять лет,
и к тому же оба с утра ничего не ели, кроме пустых щей) и кинув последний
влюбленно-жадный взгляд на гастрономическую выставку, мальчуганы торопливо
побежали по улице. Иногда сквозь запотевшие окна какого-нибудь дома они
видели елку, которая издали казалась громадной гроздью ярких, сияющих
пятен, иногда они слышали даже звуки веселой польки... Но они мужественно
гнали от себя прочь соблазнительную мысль: остановиться на несколько секунд
и прильнуть глазком к стеклу.
По мере того как шли мальчики, все малолюднее и темнее становились улицы.
Прекрасные магазины, сияющие елки, рысаки, мчавшиеся под своими синими и
красными сетками, визг полозьев, праздничное оживление толпы, веселый гул
окриков и разговоров, разрумяненные морозом смеющиеся лица нарядных дам -
все осталось позади. Потянулись пустыри, кривые, узкие переулки, мрачные,
неосвещенные косогоры... Наконец они достигли покосившегося ветхого дома,
стоявшего особняком; низ его - собственно подвал - был каменный, а верх -
деревянный. Обойдя тесным, обледенелым и грязным двором, служившим для всех
жильцов естественной помойной ямой, они спустились вниз, в подвал, прошли в
темноте общим коридором, отыскали ощупью свою дверь и отворили ее.
Уже более года жили Мерцаловы в этом подземелье. Оба мальчугана давно
успели привыкнуть и к этим закоптелым, плачущим от сырости стенам, и к
мокрым отрепкам, сушившимся на протянутой через комнату веревке, и к этому
ужасному запаху керосинового чада, детского грязного белья и крыс -
настоящему запаху нищеты. Но сегодня, после всего, что они видели на улице,
после этого праздничного ликования, которое они чувствовали повсюду, их
маленькие детские сердца сжались от острого, недетского страдания. В углу,
на грязной широкой постели, лежала девочка лет семи; ее лицо горело,
дыхание было коротко и затруднительно, широко раскрытые блестящие глаза
смотрели пристально и бесцельно. Рядом с постелью, в люльке, привешенной к
потолку, кричал, морщась, надрываясь и захлебываясь, грудной ребенок.
Высокая, худая женщина, с изможденным, усталым, точно почерневшим от горя
лицом, стояла на коленях около больной девочки, поправляя ей подушку и в то
же время не забывая подталкивать локтем качающуюся колыбель. Когда мальчики
вошли и следом за ними стремительно ворвались в подвал белые клубы
морозного воздуха, - женщина обернула назад свое встревоженное лицо.
- Ну? Что же? - спросила она отрывисто и нетерпеливо.
Мальчики молчали. Только Гриша шумно вытер нос рукавом своего пальто,
переделанного из старого ватного халата.
- Отнесли вы письмо?.. Гриша, я тебя спрашиваю, отдал ты письмо?
- Отдал, - сиплым от мороза голосом ответил Гриша.
- Ну, И что же? Что ты ему сказал?
- Да все, как ты учила. Вот, говорю, от Мерцалова письмо, от вашего бывшего
управляющего. А он нас обругал: "Убирайтесь вы, говорит, отсюда... Сволочи
вы..."
- Да кто же это? Кто же с вами разговаривал?.. Говори толком, Гриша!
- Швейцар разговаривал... Кто же еще? Я ему говорю: "Возьмите, дяденька,
письмо, передайте, а я здесь внизу ответа подожду". А он говорит: "Как же,
говорит, держи карман... Есть тоже у барина время ваши письма читать..."
- Ну, а ты?
- Я ему все, как ты учила, сказал: "Есть, мол, нечего... Машутка больна...
Помирает..