по лбу Адьке и Эдьке.
Мальчики хнычут.
- Проклятое мое дело, и судьба моя проклятая... - ворчит сердито
хозяйка. - Как я за покойным мужем жила, я никакого горя себе не видела. А
теперь, что ни швейцар - так пьяница, а горничные все воровки. Цыц, вы,
проклятики!.. Вот и эта Проська, двух дней не прожила, а уж из номера
двенадцатого у девушки чулки стащила. А то еще бывают некоторые другие,
которые только по трактирам ходят за чужие деньги, а дела никакого не
делают...
Поручик очень хорошо знает, на кого намекает Анна Фридриховна, но
сосредоточенно молчит. Запах бигоса вселяет в него кое-какие далекие
надежды. В это время дверь отворяется, и входит, не снимая с головы
фуражки с тремя золотыми позументами, швейцар Арсений. У него наружность
скопца и альбиноса и все нечистое лицо в буграх. Он служит у Анны
Фридриховны, по крайней мере, в сороковой раз, и служит до первого запоя,
пока хозяйка собственноручно не прибьет его и не прогонит, отняв сначала у
него символ власти - фуражку с позументами. Тогда Арсений наденет белую
кавказскую папаху на голову и темно-синее пенсне на нос, будет куражиться
в трактире напротив, пока весь не пропьется, а под конец загула будет
горько плакать перед равнодушным половым о своей безнадежной любви к
Фридриху и будет угрожать смертью поручику Чижевичу. Протрезвившись, он
явится в "Сербию" и упадет хозяйке в ноги. И она опять примет его, потому
что новый швейцар, заменивший Арсения, уже успел за этот короткий срок
обворовать ее, напиться, и наскандалить, и даже попасть в участок.
- Ты что? С парохода? - спрашивает Анна Фридриховна.
- Да. Привел шесть богомольцев. Насилу отнял у Якова и; "Коммерческой".
Он уже их вел, а я подошел к одному и говорю на ухо: "Мне, говорю, все
равно, идите хочь куда хотите, а как вы люди в здешних местах неизвестные
и мне вас ужасно жалко, то я вам скажу, чтобы вы лучше за этим человеком
не ходили, потому что у них в гостинице на прошлой неделе богомольцу
одному подсыпали порошку и обокрали". Так и увел их. Яков потом мне
кулаком издальки грозился. Кричит: "Ты постой у меня, Арсений, я тебе еще
споймаю, ты моих рук не убежишь!" Но только я ему и сам, если придется...
- Ладно! - прерывает его хозяйка. - Большое мне дело до твоего Якова.
По скольку сговорились?
- По тридцать копеек. Ей-богу, барыня, как ни уговаривал, больше не
дают.
- У, дурень ты, ничего не умеешь. Отведи им номер второй.
- Всех в один?
- Дурак: нет, каждому по два номера. Конечно, в один. Принести им
матрацев, из старых, три матраца принести. А на диван - скажи, чтобы не
смели ложиться. Всегда от этих богомольцев клопы. Ступай!
По уходе его поручик замечает вполголоса нежным и заботливым тоном:
- Я удивляюсь, Нюточка, как это ты позволяешь ему входить в комнату в
шапке. Это же все-таки неуважение к тебе, как к даме и как к хозяйке. И
потом - посуди мое положение: я офицер в запасе, а он все-таки... нижний
чин. Неудобно как-то.
Но Анна Фридриховна набрасывается на него с новым ожесточением:
- Нет, уж ты, пожалуйста, не суйся, куда тебя не спрашивают. О-фи-цер!
Таких офицерей много у Терещенки в приюте ночует. Арсений человек
трудящий, он свой кусок зарабатывает... не то что... Прочь, вы, лайдаки!
Куда с руками лезете!
- Да-а... не дае-ешь! - гудит Адька.
- Не да-е-ос!..
Между те
Мальчики хнычут.
- Проклятое мое дело, и судьба моя проклятая... - ворчит сердито
хозяйка. - Как я за покойным мужем жила, я никакого горя себе не видела. А
теперь, что ни швейцар - так пьяница, а горничные все воровки. Цыц, вы,
проклятики!.. Вот и эта Проська, двух дней не прожила, а уж из номера
двенадцатого у девушки чулки стащила. А то еще бывают некоторые другие,
которые только по трактирам ходят за чужие деньги, а дела никакого не
делают...
Поручик очень хорошо знает, на кого намекает Анна Фридриховна, но
сосредоточенно молчит. Запах бигоса вселяет в него кое-какие далекие
надежды. В это время дверь отворяется, и входит, не снимая с головы
фуражки с тремя золотыми позументами, швейцар Арсений. У него наружность
скопца и альбиноса и все нечистое лицо в буграх. Он служит у Анны
Фридриховны, по крайней мере, в сороковой раз, и служит до первого запоя,
пока хозяйка собственноручно не прибьет его и не прогонит, отняв сначала у
него символ власти - фуражку с позументами. Тогда Арсений наденет белую
кавказскую папаху на голову и темно-синее пенсне на нос, будет куражиться
в трактире напротив, пока весь не пропьется, а под конец загула будет
горько плакать перед равнодушным половым о своей безнадежной любви к
Фридриху и будет угрожать смертью поручику Чижевичу. Протрезвившись, он
явится в "Сербию" и упадет хозяйке в ноги. И она опять примет его, потому
что новый швейцар, заменивший Арсения, уже успел за этот короткий срок
обворовать ее, напиться, и наскандалить, и даже попасть в участок.
- Ты что? С парохода? - спрашивает Анна Фридриховна.
- Да. Привел шесть богомольцев. Насилу отнял у Якова и; "Коммерческой".
Он уже их вел, а я подошел к одному и говорю на ухо: "Мне, говорю, все
равно, идите хочь куда хотите, а как вы люди в здешних местах неизвестные
и мне вас ужасно жалко, то я вам скажу, чтобы вы лучше за этим человеком
не ходили, потому что у них в гостинице на прошлой неделе богомольцу
одному подсыпали порошку и обокрали". Так и увел их. Яков потом мне
кулаком издальки грозился. Кричит: "Ты постой у меня, Арсений, я тебе еще
споймаю, ты моих рук не убежишь!" Но только я ему и сам, если придется...
- Ладно! - прерывает его хозяйка. - Большое мне дело до твоего Якова.
По скольку сговорились?
- По тридцать копеек. Ей-богу, барыня, как ни уговаривал, больше не
дают.
- У, дурень ты, ничего не умеешь. Отведи им номер второй.
- Всех в один?
- Дурак: нет, каждому по два номера. Конечно, в один. Принести им
матрацев, из старых, три матраца принести. А на диван - скажи, чтобы не
смели ложиться. Всегда от этих богомольцев клопы. Ступай!
По уходе его поручик замечает вполголоса нежным и заботливым тоном:
- Я удивляюсь, Нюточка, как это ты позволяешь ему входить в комнату в
шапке. Это же все-таки неуважение к тебе, как к даме и как к хозяйке. И
потом - посуди мое положение: я офицер в запасе, а он все-таки... нижний
чин. Неудобно как-то.
Но Анна Фридриховна набрасывается на него с новым ожесточением:
- Нет, уж ты, пожалуйста, не суйся, куда тебя не спрашивают. О-фи-цер!
Таких офицерей много у Терещенки в приюте ночует. Арсений человек
трудящий, он свой кусок зарабатывает... не то что... Прочь, вы, лайдаки!
Куда с руками лезете!
- Да-а... не дае-ешь! - гудит Адька.
- Не да-е-ос!..
Между те