ылицы. У него есть и еще одно удивительное свойство, какое
присуще и китайской водке ханджин: если на другой день после попойки
выпить поутру стакан простой холодной воды, то молодое вино опять начинает
бродить, бурлить и играть в желудке и в крови, а сумасбродное его действие
возобновляется с прежней силой. Оттого-то и называют это молодое вино -
"бешеным вином".
Балаклавцы - хитрый народ и к тому же наученный тысячелетним опытом:
поутру они пьют вместо холодной воды то же самое бешеное вино. И все
мужское коренное население Балаклавы ходит недели две подряд пьяное,
разгульное, шатающееся, но благодушное и поющее. Кто их осудит за это,
славных рыбаков? Позади - скучное лето с крикливыми, заносчивыми,
требовательными дачниками, впереди - суровая зима, свирепые норд-осты,
ловля белуги за тридцать - сорок верст от берега, то среди непроглядного
тумана, то в бурю, когда смерть висит каждую минуту над головой и никто в
баркасе не знает, куда их несут зыбь, течение и ветер!
По гостям, как и всегда в консервативной Балаклаве, ходят редко.
Встречаются в кофейнях, в столовых и на открытом воздухе, за городом, где
плоско и пестро начинается роскошная Байдарская долина. Каждый рад
похвастаться своим молодым вином, а если его и не хватит, то разве долго
послать какого-нибудь бездомного мальчишку к себе на дом за новой порцией?
Жена посердится, побранится, а все-таки пришлет две-три четвертных бутыли
мутно-желтого или мутно-розового полупрозрачного вина.
Кончились запасы - идут, куда понесут ноги: на ближайший хутор, в
деревню, в лимонадную лавочку на 9-ю или на 5-ю версту Балаклавского
шоссе. Сядут в кружок среди колючих ожинков кукурузы, хозяин вынесет вина
прямо в большом расширяющемся кверху эмалированном ведре с железной
дужкой, по которой ходит деревянная муфточка, - а ведро полно верхом. Пьют
чашками, учтиво, с пожеланиями и непременно - чтобы все разом. Один
подымает чашку и скажет: "стани-ясо", а другие отвечают: "си-ийя".
Потом запоют. Греческих песен никто не знает: может быть, они давно
позабыты, может быть, укромная, молчаливая Балаклавская бухта никогда не
располагала людей к пению. Поют русские южные рыбачьи песни, поют в унисон
страшными каменными, деревянными, железными голосами, из которых каждый
старается перекричать другого. Лица краснеют, рты широко раскрыты, жилы
вздулись на вспотевших лбах.
Закипела в море пена -
Будет, братцы, перемена,
Братцы, перемена...
Зыб за зыбом часто ходит,
Чуть корабль мой не потонет,
Братцы, не потонет...
Капитан стоит на юте,
Старший боцман на шкафуте,
Братцы, на шкафу-то.
Выдумывают новые и новые предлоги для новой выпивки. Кто-то на днях
купил сапоги, ужасные рыбачьи сапоги из конской кожи, весом по полпуду
каждый и длиною до бедер. Как же не вспрыснуть и не обмочить такую
обновку? И опять появляется на сцепу синее эмалированное ведро, и опять
поют песни, похожие на рев зимнего урагана в открытом море.
И вдруг растроганный собственник сапог воскликнет со слезами в голосе:
- Товарищи! Зачем мне эти сапоги?.. Зима еще далеко... Успеется...
Давайте пропьем их...
А потом навернут на конец нитки катышок из воска и опускают его в
круглую, точно обточенную дырку норы тарантула, дразня насекомое, пока оно
не разозлится и не вцепится в воск и не завязит в нем лап. Т
присуще и китайской водке ханджин: если на другой день после попойки
выпить поутру стакан простой холодной воды, то молодое вино опять начинает
бродить, бурлить и играть в желудке и в крови, а сумасбродное его действие
возобновляется с прежней силой. Оттого-то и называют это молодое вино -
"бешеным вином".
Балаклавцы - хитрый народ и к тому же наученный тысячелетним опытом:
поутру они пьют вместо холодной воды то же самое бешеное вино. И все
мужское коренное население Балаклавы ходит недели две подряд пьяное,
разгульное, шатающееся, но благодушное и поющее. Кто их осудит за это,
славных рыбаков? Позади - скучное лето с крикливыми, заносчивыми,
требовательными дачниками, впереди - суровая зима, свирепые норд-осты,
ловля белуги за тридцать - сорок верст от берега, то среди непроглядного
тумана, то в бурю, когда смерть висит каждую минуту над головой и никто в
баркасе не знает, куда их несут зыбь, течение и ветер!
По гостям, как и всегда в консервативной Балаклаве, ходят редко.
Встречаются в кофейнях, в столовых и на открытом воздухе, за городом, где
плоско и пестро начинается роскошная Байдарская долина. Каждый рад
похвастаться своим молодым вином, а если его и не хватит, то разве долго
послать какого-нибудь бездомного мальчишку к себе на дом за новой порцией?
Жена посердится, побранится, а все-таки пришлет две-три четвертных бутыли
мутно-желтого или мутно-розового полупрозрачного вина.
Кончились запасы - идут, куда понесут ноги: на ближайший хутор, в
деревню, в лимонадную лавочку на 9-ю или на 5-ю версту Балаклавского
шоссе. Сядут в кружок среди колючих ожинков кукурузы, хозяин вынесет вина
прямо в большом расширяющемся кверху эмалированном ведре с железной
дужкой, по которой ходит деревянная муфточка, - а ведро полно верхом. Пьют
чашками, учтиво, с пожеланиями и непременно - чтобы все разом. Один
подымает чашку и скажет: "стани-ясо", а другие отвечают: "си-ийя".
Потом запоют. Греческих песен никто не знает: может быть, они давно
позабыты, может быть, укромная, молчаливая Балаклавская бухта никогда не
располагала людей к пению. Поют русские южные рыбачьи песни, поют в унисон
страшными каменными, деревянными, железными голосами, из которых каждый
старается перекричать другого. Лица краснеют, рты широко раскрыты, жилы
вздулись на вспотевших лбах.
Закипела в море пена -
Будет, братцы, перемена,
Братцы, перемена...
Зыб за зыбом часто ходит,
Чуть корабль мой не потонет,
Братцы, не потонет...
Капитан стоит на юте,
Старший боцман на шкафуте,
Братцы, на шкафу-то.
Выдумывают новые и новые предлоги для новой выпивки. Кто-то на днях
купил сапоги, ужасные рыбачьи сапоги из конской кожи, весом по полпуду
каждый и длиною до бедер. Как же не вспрыснуть и не обмочить такую
обновку? И опять появляется на сцепу синее эмалированное ведро, и опять
поют песни, похожие на рев зимнего урагана в открытом море.
И вдруг растроганный собственник сапог воскликнет со слезами в голосе:
- Товарищи! Зачем мне эти сапоги?.. Зима еще далеко... Успеется...
Давайте пропьем их...
А потом навернут на конец нитки катышок из воска и опускают его в
круглую, точно обточенную дырку норы тарантула, дразня насекомое, пока оно
не разозлится и не вцепится в воск и не завязит в нем лап. Т