туфли, кизиловые палки и раковины,
продаваемые морщинистыми лукавыми татарами и важными, бронзовыми, грязными
персами). Остальные владельцы ходят в свой виноградник, или, как здесь
говорят, - "в сад" только два раза в год: в начале осени - для сбора ягод,
а в конце - для обрезки, производимой самым варварским образом.
Теперь времена изменились: нравы пали, и люди обеднели, рыба ушла
куда-то в Трапезунд, оскудела природа. Теперь потомки отважных
листригонов, легендарных разбойников-рыболовов, катают за пятачок по
заливу детей и нянек и живут сдачей своих домиков внаймы приезжим. Прежде
виноград родился - вот какой! - величиною в детский кулак, и гроздья были
по пуду весом, а нынче и поглядеть не на что - ягоды чуть-чуть побольше
черной смородины, и нет в них прежней силы. Так рассуждают между собой
старики, сидя в спокойные осенние сумерки около своих побеленных оград, на
каменных скамьях, вросших в течение столетий в землю. Но старый обычай
все-таки сохранился до наших дней. Всякий, кто может, поодиночке или в
складчину, жмут и давят виноград теми первобытными способами, к которым,
вероятно, прибегал наш прародитель Ной или хитроумный Улисс, опоивший
такого крепкого мужика, как Полифем. Давят прямо ногами, и когда давильщик
выходит из чана, то его голые ноги выше колен кажутся вымазанными и
забрызганными свежей кровью. И это делается под открытым небом в горах,
среди древнего виноградника, обсаженного вокруг миндальными деревьями и
трехсотлетними грецкими орехами.
Часто я гляжу на это зрелище, и необычайная, волнующая мечта охватывает
мою душу. Вот на этих самых горах три, четыре, а может, и пять тысяч лет
тому назад, под тем же высоким синим небом и под тем же милым красным
солнцем справлялся всенародно великолепный праздник Вакха, и там, где
теперь слышится гнусавый теноришка слабогрудого дачника, уныло скрипящий:
И на могилу приноси
Хоть трижды в день мне хризанте-е-мы, -
там раздавались безумно-радостные, божественно-пьяные возгласы:
Эвое! Эван! Эвое!
Ведь всего в четырнадцати верстах от Балаклавы грозно возвышаются из
моря красно-коричневые острые обломки мыса Фиолент, на которых когда-то
стоял храм богини, требовавшей себе человеческих жертв! Ах, какую
странную, глубокую и сладкую власть имеют над нашим воображением эти
опустелые, изуродованные места, где когда-то так радостно и легко жили
люди, веселые, радостные, свободные и мудрые, как звери.
Но молодому вину не дают не только улежаться, а даже просто осесть.
Да его и добывается так мало, что оно не стоит настоящих забот. Оно и
месяца не постоит в бочке, как его уже разливают в бутылки и несут в
город. Оно еще бродит, оно еще не успело _опомниться_, как характерно
выражаются виноделы: оно мутно и грязновато на свет, со слабым розовым или
яблочным оттенком; но все равно пить его легко и приятно. Оно пахнет
свежераздавленным виноградом и оставляет на зубах терпкую, кисловатую
оскомину.
Зато оно замечательно по своим последствиям. Выпитое в большом
количестве, молодое вино не хочет опомниться и в желудке и продолжает там
таинственный процесс брожения, начатый еще в бочке. Оно заставляет людей
танцевать, прыгать, болтать без удержу, кататься по земле, пробовать силу,
подымать невероятные тяжести, целоваться, плакать, хохотать, врать
чудовищные неб
продаваемые морщинистыми лукавыми татарами и важными, бронзовыми, грязными
персами). Остальные владельцы ходят в свой виноградник, или, как здесь
говорят, - "в сад" только два раза в год: в начале осени - для сбора ягод,
а в конце - для обрезки, производимой самым варварским образом.
Теперь времена изменились: нравы пали, и люди обеднели, рыба ушла
куда-то в Трапезунд, оскудела природа. Теперь потомки отважных
листригонов, легендарных разбойников-рыболовов, катают за пятачок по
заливу детей и нянек и живут сдачей своих домиков внаймы приезжим. Прежде
виноград родился - вот какой! - величиною в детский кулак, и гроздья были
по пуду весом, а нынче и поглядеть не на что - ягоды чуть-чуть побольше
черной смородины, и нет в них прежней силы. Так рассуждают между собой
старики, сидя в спокойные осенние сумерки около своих побеленных оград, на
каменных скамьях, вросших в течение столетий в землю. Но старый обычай
все-таки сохранился до наших дней. Всякий, кто может, поодиночке или в
складчину, жмут и давят виноград теми первобытными способами, к которым,
вероятно, прибегал наш прародитель Ной или хитроумный Улисс, опоивший
такого крепкого мужика, как Полифем. Давят прямо ногами, и когда давильщик
выходит из чана, то его голые ноги выше колен кажутся вымазанными и
забрызганными свежей кровью. И это делается под открытым небом в горах,
среди древнего виноградника, обсаженного вокруг миндальными деревьями и
трехсотлетними грецкими орехами.
Часто я гляжу на это зрелище, и необычайная, волнующая мечта охватывает
мою душу. Вот на этих самых горах три, четыре, а может, и пять тысяч лет
тому назад, под тем же высоким синим небом и под тем же милым красным
солнцем справлялся всенародно великолепный праздник Вакха, и там, где
теперь слышится гнусавый теноришка слабогрудого дачника, уныло скрипящий:
И на могилу приноси
Хоть трижды в день мне хризанте-е-мы, -
там раздавались безумно-радостные, божественно-пьяные возгласы:
Эвое! Эван! Эвое!
Ведь всего в четырнадцати верстах от Балаклавы грозно возвышаются из
моря красно-коричневые острые обломки мыса Фиолент, на которых когда-то
стоял храм богини, требовавшей себе человеческих жертв! Ах, какую
странную, глубокую и сладкую власть имеют над нашим воображением эти
опустелые, изуродованные места, где когда-то так радостно и легко жили
люди, веселые, радостные, свободные и мудрые, как звери.
Но молодому вину не дают не только улежаться, а даже просто осесть.
Да его и добывается так мало, что оно не стоит настоящих забот. Оно и
месяца не постоит в бочке, как его уже разливают в бутылки и несут в
город. Оно еще бродит, оно еще не успело _опомниться_, как характерно
выражаются виноделы: оно мутно и грязновато на свет, со слабым розовым или
яблочным оттенком; но все равно пить его легко и приятно. Оно пахнет
свежераздавленным виноградом и оставляет на зубах терпкую, кисловатую
оскомину.
Зато оно замечательно по своим последствиям. Выпитое в большом
количестве, молодое вино не хочет опомниться и в желудке и продолжает там
таинственный процесс брожения, начатый еще в бочке. Оно заставляет людей
танцевать, прыгать, болтать без удержу, кататься по земле, пробовать силу,
подымать невероятные тяжести, целоваться, плакать, хохотать, врать
чудовищные неб