-
оказались общительными и веселыми молодцами. С какой-то легкой,
пленительной развязностью заигрывали они в этот вечер в пивных залах и в
винных погребках с рыбаками. Но балаклавцы встретили их сухо и сдержанно.
Может быть, они хотели дать понять этим чужим морякам, что заход
иностранного судна в бухту вовсе был для них не в редкость, что это
случается ежедневно, и, стало быть, нечего тут особенно удивляться и
радоваться. Может быть, в них говорил маленький местный патриотизм?
И - ах! - нехорошо они в этот вечер подшутили над славными, веселыми
итальянцами, когда те, в своей милой международной доверчивости, тыкали
пальцами в хлеб, вино, сыр и в другие предметы и спрашивали их названия
по-русски, скаля ласково свои чудные зубы. Таким словам научили хозяева
своих гостей, что каждый раз потом, когда генуэзцы в магазине или на
базаре пробовали объясняться по-русски, то приказчики падали от хохота на
свои прилавки, а женщины стремглав бросались бежать куда попало, закрывая
от стыда головы платками.
И в тот же вечер - бог весть каким путем, точно по невидимым
электрическим проводам - облетел весь город слух, что итальянцы пришли
нарочно для того, чтобы поднять затонувший фрегат "Black Prince" вместе с
его золотом, и что их работа продолжится целую зиму.
В успешность такого предприятия никто в Балаклаве не верил. Прежде
всего, конечно, над морским кладом лежало таинственное заклятие. Замшелые,
древние, белые, согбенные старцы рассказывали о том, что и прежде делались
попытки добыть со дна английское золото; приезжали и сами англичане, и
какие-то фантастические американцы, ухлопывали пропасть денег и уезжали из
Балаклавы ни с чем. Да и что могли поделать какие-нибудь англичане или
американцы, если даже легендарные, прежние, героические балаклавцы
потерпели здесь неудачу? Само собой разумеется, что прежде и погоды были
не такие, и уловы рыбы, и баркас-ы, и паруса, и люди были совсем не такие,
как теперешняя мелюзга. Был некогда мифический Спиро. Он мог опуститься на
любую глубину и пробыть под водой четверть часа. Так вот этот Спиро, зажав
между ногами камень в три пуда весом, опускался у Белых камней на глубину
сорока сажен, на дно, где покоятся останки затонувшей эскадры. И Спиро все
видел: и корабль и золото, но взять оттуда с собой не мог... _не пускает_.
- Вот бы Сашка Комиссионер попробовал, - лукаво замечал кто-нибудь из
слушателей. - Он у нас первый ныряльщик.
И все кругом смеялись, и более других смеялся во весь свой гордый,
прекрасный рот сам Сашка Аргириди, или Сашка Комиссионер, как его
называют.
Этот парень - голубоглазый красавец с твердым античным профилем, - в
сущности, первый лентяй, плут и шут на всем Крымском побережье. Его
прозвали комиссионером за то, что иногда в разгаре сезона он возьмет и
пришьет себе на ободок картуза пару золотых позументов и самовольно
усядется на стуле где-нибудь поблизости гостиницы, прямо на улице.
Случается, что к нему обратятся с вопросом какие-нибудь легкомысленные
туристы, и тут уж им никак не отлепиться от Сашки. Он мыкает их по горам,
по задворкам, по виноградникам, по кладбищам, врет им с невероятной
дерзостью, забежит на минуту в чей-нибудь двор, наскоро разобьет в мелкие
куски обломок старого печного горшка и потом, "как слонов", уговаривает
ошалевших путешестве
оказались общительными и веселыми молодцами. С какой-то легкой,
пленительной развязностью заигрывали они в этот вечер в пивных залах и в
винных погребках с рыбаками. Но балаклавцы встретили их сухо и сдержанно.
Может быть, они хотели дать понять этим чужим морякам, что заход
иностранного судна в бухту вовсе был для них не в редкость, что это
случается ежедневно, и, стало быть, нечего тут особенно удивляться и
радоваться. Может быть, в них говорил маленький местный патриотизм?
И - ах! - нехорошо они в этот вечер подшутили над славными, веселыми
итальянцами, когда те, в своей милой международной доверчивости, тыкали
пальцами в хлеб, вино, сыр и в другие предметы и спрашивали их названия
по-русски, скаля ласково свои чудные зубы. Таким словам научили хозяева
своих гостей, что каждый раз потом, когда генуэзцы в магазине или на
базаре пробовали объясняться по-русски, то приказчики падали от хохота на
свои прилавки, а женщины стремглав бросались бежать куда попало, закрывая
от стыда головы платками.
И в тот же вечер - бог весть каким путем, точно по невидимым
электрическим проводам - облетел весь город слух, что итальянцы пришли
нарочно для того, чтобы поднять затонувший фрегат "Black Prince" вместе с
его золотом, и что их работа продолжится целую зиму.
В успешность такого предприятия никто в Балаклаве не верил. Прежде
всего, конечно, над морским кладом лежало таинственное заклятие. Замшелые,
древние, белые, согбенные старцы рассказывали о том, что и прежде делались
попытки добыть со дна английское золото; приезжали и сами англичане, и
какие-то фантастические американцы, ухлопывали пропасть денег и уезжали из
Балаклавы ни с чем. Да и что могли поделать какие-нибудь англичане или
американцы, если даже легендарные, прежние, героические балаклавцы
потерпели здесь неудачу? Само собой разумеется, что прежде и погоды были
не такие, и уловы рыбы, и баркас-ы, и паруса, и люди были совсем не такие,
как теперешняя мелюзга. Был некогда мифический Спиро. Он мог опуститься на
любую глубину и пробыть под водой четверть часа. Так вот этот Спиро, зажав
между ногами камень в три пуда весом, опускался у Белых камней на глубину
сорока сажен, на дно, где покоятся останки затонувшей эскадры. И Спиро все
видел: и корабль и золото, но взять оттуда с собой не мог... _не пускает_.
- Вот бы Сашка Комиссионер попробовал, - лукаво замечал кто-нибудь из
слушателей. - Он у нас первый ныряльщик.
И все кругом смеялись, и более других смеялся во весь свой гордый,
прекрасный рот сам Сашка Аргириди, или Сашка Комиссионер, как его
называют.
Этот парень - голубоглазый красавец с твердым античным профилем, - в
сущности, первый лентяй, плут и шут на всем Крымском побережье. Его
прозвали комиссионером за то, что иногда в разгаре сезона он возьмет и
пришьет себе на ободок картуза пару золотых позументов и самовольно
усядется на стуле где-нибудь поблизости гостиницы, прямо на улице.
Случается, что к нему обратятся с вопросом какие-нибудь легкомысленные
туристы, и тут уж им никак не отлепиться от Сашки. Он мыкает их по горам,
по задворкам, по виноградникам, по кладбищам, врет им с невероятной
дерзостью, забежит на минуту в чей-нибудь двор, наскоро разобьет в мелкие
куски обломок старого печного горшка и потом, "как слонов", уговаривает
ошалевших путешестве