ть он не умеет - дергает,
суетится. Третий конюх, что с кривым глазом, лучше их обоих, но он не
любит лошадей, жесток и нетерпелив, и руки у него не гибки, точно
деревянные. А четвертый - Андрияшка, еще совсем мальчик; он играет с
лошадьми, как жеребенок-сосунок, и украдкой целует в верхнюю губу и между
ноздрями, - это не особенно приятно и смешно.
Вот тот, высокий, худой, сгорбленный, у которого бритое лицо и золотые
очки, - о, это совсем другое дело. Он весь точно какая-то необыкновенная
лошадь - мудрая, сильная и бесстрашная. Он никогда не сердится, никогда не
ударит хлыстом, даже не погрозит, а между тем когда он сидит в американке,
то как радостно, гордо и приятно-страшно повиноваться каждому намеку его
сильных, умных, все понимающих пальцев. Только он один умеет доводить
Изумруда до того счастливого гармонического состояния, когда все силы тела
напрягаются в быстроте бега, и это так весело и так легко.
И тотчас же Изумруд увидел воображением короткую дорогу на ипподром и
почти каждый дом и каждую тумбу на ней, увидел песок ипподрома, трибуну,
бегущих лошадей, зелень травы и желтизну ленточки. Вспомнился вдруг
караковый трехлеток, который на днях вывихнул ногу на проминке и захромал.
И, думая о нем, Изумруд сам попробовал мысленно похромать немножко.
Один клок сена, попавший Изумруду в рот, отличался особенным,
необыкновенно нежным вкусом. Жеребец долго пережевывал его, и когда
проглотил, то некоторое время еще слышал у себя во рту тонкий душистый
запах каких-то увядших цветов и пахучей сухой травки. Смутное, совершенно
неопределенное, далекое воспоминание скользнуло в уме лошади. Это было
похоже на то, что бывает иногда у курящих людей, которым случайная затяжка
папиросой на улице вдруг воскресит на неудержимое мгновение полутемный
коридор с старинными обоями и одинокую свечу на буфете, или дальнюю ночную
дорогу, мерный звон бубенчиков и томную дремоту, или синий лес невдалеке,
снег, слепящий глаза, шум идущей облавы, страстное нетерпение,
заставляющее дрожать колени, - и вот на миг пробегут по душе, ласково,
печально и неясно тронув ее, тогдашние, забытые, волнующие и теперь
неуловимые чувства.
Между тем черное оконце над яслями, до сих пор невидимое, стало сереть
и слабо выделяться в темноте. Лошади жевали ленивее и одна за другою
вздыхали тяжело и мягко. На дворе закричал петух знакомым криком, звонким,
бодрым и резким, как труба. И еще долго и далеко кругом разливалось в
разных местах, не прекращаясь, очередное пение других петухов.
Опустив голову в кормушку, Изумруд все старался удержать во рту и вновь
вызвать и усилить странный вкус, будивший в нем этот тонкий, почти
физический отзвук непонятного воспоминания. Но оживить его не удавалось,
и, незаметно для себя, Изумруд задремал.
2
Ноги и тело у него были безупречные, совершенных форм, поэтому он
всегда спал стоя, чуть покачиваясь вперед и назад. Иногда он вздрагивал, и
тогда крепкий сон сменялся у него на несколько секунд легкой чуткой
дремотой, но недолгие минуты сна были так глубоки, что в течение их
отдыхали и освежались все мускулы, нервы и кожа.
Перед самым рассветом он увидел во сне раннее весеннее утро, красную
зарю над землей и низкий ароматный луг. Трава была так густа и сочна, так
ярко, сказочно-прелестно зелена и так нежно розовела от за
суетится. Третий конюх, что с кривым глазом, лучше их обоих, но он не
любит лошадей, жесток и нетерпелив, и руки у него не гибки, точно
деревянные. А четвертый - Андрияшка, еще совсем мальчик; он играет с
лошадьми, как жеребенок-сосунок, и украдкой целует в верхнюю губу и между
ноздрями, - это не особенно приятно и смешно.
Вот тот, высокий, худой, сгорбленный, у которого бритое лицо и золотые
очки, - о, это совсем другое дело. Он весь точно какая-то необыкновенная
лошадь - мудрая, сильная и бесстрашная. Он никогда не сердится, никогда не
ударит хлыстом, даже не погрозит, а между тем когда он сидит в американке,
то как радостно, гордо и приятно-страшно повиноваться каждому намеку его
сильных, умных, все понимающих пальцев. Только он один умеет доводить
Изумруда до того счастливого гармонического состояния, когда все силы тела
напрягаются в быстроте бега, и это так весело и так легко.
И тотчас же Изумруд увидел воображением короткую дорогу на ипподром и
почти каждый дом и каждую тумбу на ней, увидел песок ипподрома, трибуну,
бегущих лошадей, зелень травы и желтизну ленточки. Вспомнился вдруг
караковый трехлеток, который на днях вывихнул ногу на проминке и захромал.
И, думая о нем, Изумруд сам попробовал мысленно похромать немножко.
Один клок сена, попавший Изумруду в рот, отличался особенным,
необыкновенно нежным вкусом. Жеребец долго пережевывал его, и когда
проглотил, то некоторое время еще слышал у себя во рту тонкий душистый
запах каких-то увядших цветов и пахучей сухой травки. Смутное, совершенно
неопределенное, далекое воспоминание скользнуло в уме лошади. Это было
похоже на то, что бывает иногда у курящих людей, которым случайная затяжка
папиросой на улице вдруг воскресит на неудержимое мгновение полутемный
коридор с старинными обоями и одинокую свечу на буфете, или дальнюю ночную
дорогу, мерный звон бубенчиков и томную дремоту, или синий лес невдалеке,
снег, слепящий глаза, шум идущей облавы, страстное нетерпение,
заставляющее дрожать колени, - и вот на миг пробегут по душе, ласково,
печально и неясно тронув ее, тогдашние, забытые, волнующие и теперь
неуловимые чувства.
Между тем черное оконце над яслями, до сих пор невидимое, стало сереть
и слабо выделяться в темноте. Лошади жевали ленивее и одна за другою
вздыхали тяжело и мягко. На дворе закричал петух знакомым криком, звонким,
бодрым и резким, как труба. И еще долго и далеко кругом разливалось в
разных местах, не прекращаясь, очередное пение других петухов.
Опустив голову в кормушку, Изумруд все старался удержать во рту и вновь
вызвать и усилить странный вкус, будивший в нем этот тонкий, почти
физический отзвук непонятного воспоминания. Но оживить его не удавалось,
и, незаметно для себя, Изумруд задремал.
2
Ноги и тело у него были безупречные, совершенных форм, поэтому он
всегда спал стоя, чуть покачиваясь вперед и назад. Иногда он вздрагивал, и
тогда крепкий сон сменялся у него на несколько секунд легкой чуткой
дремотой, но недолгие минуты сна были так глубоки, что в течение их
отдыхали и освежались все мускулы, нервы и кожа.
Перед самым рассветом он увидел во сне раннее весеннее утро, красную
зарю над землей и низкий ароматный луг. Трава была так густа и сочна, так
ярко, сказочно-прелестно зелена и так нежно розовела от за