малый, которого
лошади не любили за то, что он курил в конюшне вонючий табак, часто
заходил в денники пьяный, толкал коленом в живот, замахивался кулаком над
глазами, грубо дергал за недоуздок и всегда кричал на лошадей
ненатуральным, сиплым, угрожающим басом.
Изумруд подошел к дверной решетке. Напротив него, дверь в дверь, стояла
в своем деннике молодая вороная, еще не сложившаяся кобылка Щеголиха.
Изумруд не видел в темноте ее тела, но каждый раз, когда она, отрываясь от
сена, поворачивала назад голову, ее большой глаз светился на несколько
секунд красивым фиолетовым огоньком. Расширив нежные ноздри, Изумруд долго
потянул в себя воздух, услышал чуть заметный, но крепкий, волнующий запах
ее кожи и коротко заржал. Быстро обернувшись назад, кобыла ответила
тоненьким, дрожащим, ласковым и игривым ржанием.
Тотчас же рядом с собою направо Изумруд услышал ревнивое, сердитое
дыхание. Тут помещался Онегин, старый, норовистый бурый жеребец, изредка
еще бегавший на призы в городских одиночках. Обе лошади были разделены
легкой дощатой переборкой и не могли видеть друг друга, но, приложившись
храпом к правому краю решетки, Изумруд ясно учуял теплый запах
пережеванного сена, шедший из часто дышащих ноздрей Онегина... Так жеребцы
некоторое время обнюхивали друг друга в темноте, плотно приложив уши к
голове, выгнув шеи и все больше и больше сердясь. И вдруг оба разом злобно
взвизгнули, закричали и забили копытами.
- Бал-луй, черт! - сонно, с привычной угрозой, крикнул конюх.
Лошади отпрянули от решетки и насторожились. Они давно уже не терпели
друг друга, но теперь, как три дня тому назад в ту же конюшню поставили
грациозную вороную кобылу, - чего обыкновенно не делается и что произошло
лишь от недостатка мест при беговой спешке, - то у них не проходило дня
без нескольких крупных ссор. И здесь, и на кругу, и на водопое они
вызывали друг друга на драку. Но Изумруд чувствовал в душе некоторую
боязнь перед этим длинным самоуверенным жеребцом, перед его острым запахом
злой лошади, крутым верблюжьим кадыком, мрачными запавшими глазами и
особенно перед его крепким, точно каменным, костяком, закаленным годами,
усиленным бегом и прежними драками.
Делая вид перед самим собою, что он вовсе не боится и что сейчас ничего
не произошло, Изумруд повернулся, опустил голову в ясли и принялся
ворошить сено мягкими, подвижными, упругими губами. Сначала он только
прикусывал капризно отдельные травки, но скоро вкус жвачки во рту увлек
его, и он по-настоящему вник в корм. И в то же время в его голове текли
медленные равнодушные мысли, сцепляясь воспоминаниями образов, запахов и
звуков и пропадая навеки в той черной бездне, которая была впереди и
позади теперешнего мига.
"Сено", - думал он и вспомнил старшего конюха Назара, который с вечера
задавал сено.
Назар - хороший старик; от него всегда так уютно пахнет черным хлебом и
чуть-чуть вином; движения у него неторопливые и мягкие, овес и сено в его
дни кажутся вкуснее, и приятно слушать, когда он, убирая лошадь,
разговаривает с ней вполголоса с ласковой укоризной и все кряхтит. Но нет
в нем чего-то главного, лошадиного, и во время прикидки чувствуется через
вожжи, что его руки неуверенны и неточны.
В Ваське тоже этого нет, и хотя он кричит и дерется, но все лошади
знают, что он трус, и не боятся его. И езди
лошади не любили за то, что он курил в конюшне вонючий табак, часто
заходил в денники пьяный, толкал коленом в живот, замахивался кулаком над
глазами, грубо дергал за недоуздок и всегда кричал на лошадей
ненатуральным, сиплым, угрожающим басом.
Изумруд подошел к дверной решетке. Напротив него, дверь в дверь, стояла
в своем деннике молодая вороная, еще не сложившаяся кобылка Щеголиха.
Изумруд не видел в темноте ее тела, но каждый раз, когда она, отрываясь от
сена, поворачивала назад голову, ее большой глаз светился на несколько
секунд красивым фиолетовым огоньком. Расширив нежные ноздри, Изумруд долго
потянул в себя воздух, услышал чуть заметный, но крепкий, волнующий запах
ее кожи и коротко заржал. Быстро обернувшись назад, кобыла ответила
тоненьким, дрожащим, ласковым и игривым ржанием.
Тотчас же рядом с собою направо Изумруд услышал ревнивое, сердитое
дыхание. Тут помещался Онегин, старый, норовистый бурый жеребец, изредка
еще бегавший на призы в городских одиночках. Обе лошади были разделены
легкой дощатой переборкой и не могли видеть друг друга, но, приложившись
храпом к правому краю решетки, Изумруд ясно учуял теплый запах
пережеванного сена, шедший из часто дышащих ноздрей Онегина... Так жеребцы
некоторое время обнюхивали друг друга в темноте, плотно приложив уши к
голове, выгнув шеи и все больше и больше сердясь. И вдруг оба разом злобно
взвизгнули, закричали и забили копытами.
- Бал-луй, черт! - сонно, с привычной угрозой, крикнул конюх.
Лошади отпрянули от решетки и насторожились. Они давно уже не терпели
друг друга, но теперь, как три дня тому назад в ту же конюшню поставили
грациозную вороную кобылу, - чего обыкновенно не делается и что произошло
лишь от недостатка мест при беговой спешке, - то у них не проходило дня
без нескольких крупных ссор. И здесь, и на кругу, и на водопое они
вызывали друг друга на драку. Но Изумруд чувствовал в душе некоторую
боязнь перед этим длинным самоуверенным жеребцом, перед его острым запахом
злой лошади, крутым верблюжьим кадыком, мрачными запавшими глазами и
особенно перед его крепким, точно каменным, костяком, закаленным годами,
усиленным бегом и прежними драками.
Делая вид перед самим собою, что он вовсе не боится и что сейчас ничего
не произошло, Изумруд повернулся, опустил голову в ясли и принялся
ворошить сено мягкими, подвижными, упругими губами. Сначала он только
прикусывал капризно отдельные травки, но скоро вкус жвачки во рту увлек
его, и он по-настоящему вник в корм. И в то же время в его голове текли
медленные равнодушные мысли, сцепляясь воспоминаниями образов, запахов и
звуков и пропадая навеки в той черной бездне, которая была впереди и
позади теперешнего мига.
"Сено", - думал он и вспомнил старшего конюха Назара, который с вечера
задавал сено.
Назар - хороший старик; от него всегда так уютно пахнет черным хлебом и
чуть-чуть вином; движения у него неторопливые и мягкие, овес и сено в его
дни кажутся вкуснее, и приятно слушать, когда он, убирая лошадь,
разговаривает с ней вполголоса с ласковой укоризной и все кряхтит. Но нет
в нем чего-то главного, лошадиного, и во время прикидки чувствуется через
вожжи, что его руки неуверенны и неточны.
В Ваське тоже этого нет, и хотя он кричит и дерется, но все лошади
знают, что он трус, и не боятся его. И езди