и надеть пальто и укутали его ноги теплым пледом.
Перед ним стояла бутылка его любимого красного вина Pommard, рядом с ним
по обеим сторонам сидели Вера и Анна. Они заботливо ухаживали за
генералом, наполняли тяжелым, густым вином его тонкий стакан, придвигали
ему спички, нарезали сыр и так далее. Старый комендант хмурился от
блаженства.
- Да-с... Осень, осень, осень, - говорил старик, глядя на огонь свечи и
задумчиво покачивая головой. - Осень. Вот и мне уж пора собираться. Ах,
жаль-то как! Только что настали красные денечки. Тут бы жить да жить на
берегу моря, в тишине, спокойненько...
- И пожили бы у нас, дедушка, - сказала Вера.
- Нельзя, милая, нельзя. Служба... Отпуск кончился... А что говорить,
хорошо бы было! Ты посмотри только, как розы-то пахнут... Отсюда слышу. А
летом в жары ни один цветок не пахнул, только белая акация... да и та
конфетами.
Вера вынула из вазочки две маленькие розы, розовую и карминную, и вдела
их в петлицу генеральского пальто.
- Спасибо, Верочка. - Аносов нагнул голову к борту шинели, понюхал
цветы и вдруг улыбнулся славной старческой улыбкой.
- Пришли мы, помню я, в Букарест и разместились по квартирам. Вот
как-то иду я по улице. Вдруг повеял на меня сильный розовый запах, я
остановился и увидал, что между двух солдат стоит прекрасный хрустальный
флакон с розовым маслом. Они смазали уже им сапоги и также ружейные замки.
"Что это у вас такое?" - спрашиваю. "Какое-то масло, ваше
высокоблагородие, клали его в кашу, да не годится, так и дерет рот, а
пахнет оно хорошо". Я дал им целковый, и они с удовольствием отдали мне
его. Масла уже оставалось не более половины, но, судя по его дороговизне,
было еще, по крайней мере, на двадцать червонцев. Солдаты, будучи
довольны, добавили: "Да вот еще, ваше высокоблагородие, какой-то турецкий
горох, сколько его ни варили, а все не подается, проклятый". Это был кофе;
я сказал им: "Это только годится туркам, а солдатам нейдет". К счастию,
опиуму они не наелись. Я видел в некоторых местах его лепешки, затоптанные
в грязи.
- Дедушка, скажите откровенно, - попросила Анна, - скажите, испытывали
вы страх во время сражений? Боялись?
- Как это странно, Анночка: боялся - не боялся. Понятное дело - боялся.
Ты не верь, пожалуйста, тому, кто тебе скажет, что не боялся и что свист
пуль для него самая сладкая музыка. Это или псих, или хвастун. Все
одинаково боятся. Только один весь от страха раскисает, а другой себя
держит в руках. И видишь: страх-то остается всегда один и тот же, а уменье
держать себя от практики все возрастает; отсюда и герои и храбрецы.
Так-то. Но испугался я один раз чуть не до смерти.
- Расскажите, дедушка, - попросили в один голос сестры.
Они до сих пор слушали рассказы Аносова с тем же восторгом, как и в их
раннем детстве. Анна даже невольно совсем по-детски расставила локти на
столе и уложила подбородок на составленные пятки ладоней. Была какая-то
уютная прелесть в его неторопливом и наивном повествовании. И самые
обороты фраз, которыми он передавал свои военные воспоминания, принимали у
него невольно странный, неуклюжий, несколько книжный характер. Точно он
рассказывал по какому-то милому, древнему стереотипу.
- Рассказ очень короткий, - отозвался Аносов. - Это было на Шипке,
зимой, уже после того, как меня контузили в голову. Жили мы в з
Перед ним стояла бутылка его любимого красного вина Pommard, рядом с ним
по обеим сторонам сидели Вера и Анна. Они заботливо ухаживали за
генералом, наполняли тяжелым, густым вином его тонкий стакан, придвигали
ему спички, нарезали сыр и так далее. Старый комендант хмурился от
блаженства.
- Да-с... Осень, осень, осень, - говорил старик, глядя на огонь свечи и
задумчиво покачивая головой. - Осень. Вот и мне уж пора собираться. Ах,
жаль-то как! Только что настали красные денечки. Тут бы жить да жить на
берегу моря, в тишине, спокойненько...
- И пожили бы у нас, дедушка, - сказала Вера.
- Нельзя, милая, нельзя. Служба... Отпуск кончился... А что говорить,
хорошо бы было! Ты посмотри только, как розы-то пахнут... Отсюда слышу. А
летом в жары ни один цветок не пахнул, только белая акация... да и та
конфетами.
Вера вынула из вазочки две маленькие розы, розовую и карминную, и вдела
их в петлицу генеральского пальто.
- Спасибо, Верочка. - Аносов нагнул голову к борту шинели, понюхал
цветы и вдруг улыбнулся славной старческой улыбкой.
- Пришли мы, помню я, в Букарест и разместились по квартирам. Вот
как-то иду я по улице. Вдруг повеял на меня сильный розовый запах, я
остановился и увидал, что между двух солдат стоит прекрасный хрустальный
флакон с розовым маслом. Они смазали уже им сапоги и также ружейные замки.
"Что это у вас такое?" - спрашиваю. "Какое-то масло, ваше
высокоблагородие, клали его в кашу, да не годится, так и дерет рот, а
пахнет оно хорошо". Я дал им целковый, и они с удовольствием отдали мне
его. Масла уже оставалось не более половины, но, судя по его дороговизне,
было еще, по крайней мере, на двадцать червонцев. Солдаты, будучи
довольны, добавили: "Да вот еще, ваше высокоблагородие, какой-то турецкий
горох, сколько его ни варили, а все не подается, проклятый". Это был кофе;
я сказал им: "Это только годится туркам, а солдатам нейдет". К счастию,
опиуму они не наелись. Я видел в некоторых местах его лепешки, затоптанные
в грязи.
- Дедушка, скажите откровенно, - попросила Анна, - скажите, испытывали
вы страх во время сражений? Боялись?
- Как это странно, Анночка: боялся - не боялся. Понятное дело - боялся.
Ты не верь, пожалуйста, тому, кто тебе скажет, что не боялся и что свист
пуль для него самая сладкая музыка. Это или псих, или хвастун. Все
одинаково боятся. Только один весь от страха раскисает, а другой себя
держит в руках. И видишь: страх-то остается всегда один и тот же, а уменье
держать себя от практики все возрастает; отсюда и герои и храбрецы.
Так-то. Но испугался я один раз чуть не до смерти.
- Расскажите, дедушка, - попросили в один голос сестры.
Они до сих пор слушали рассказы Аносова с тем же восторгом, как и в их
раннем детстве. Анна даже невольно совсем по-детски расставила локти на
столе и уложила подбородок на составленные пятки ладоней. Была какая-то
уютная прелесть в его неторопливом и наивном повествовании. И самые
обороты фраз, которыми он передавал свои военные воспоминания, принимали у
него невольно странный, неуклюжий, несколько книжный характер. Точно он
рассказывал по какому-то милому, древнему стереотипу.
- Рассказ очень короткий, - отозвался Аносов. - Это было на Шипке,
зимой, уже после того, как меня контузили в голову. Жили мы в з