Гришку Отрепьева,
Тимошку Акундинова, Стеньку Разина, Ивашку Мазепу, Емельку Пугачева, а
также всех принимающих учение, противное православной вере.
Потом пошли проклятия категорические: не приемлющим благодати
искупления, отмещущим все таинства святые, отвергающим соборы святых отцов
и их предания.
"Помышляющим, яко православнии государи возводятся на престолы не по
особливому от них божию благоволению, и при помазаний дарования святаго
духа к прохождению великого сего звания в них не изливаются, и тако
дерзающим противу их на бунт и измену. Ругающим и хулящим святые иконы". И
на каждый его возглас хор уныло отвечал ему нежными, стонущими,
ангельскими голосами: "Анафема".
Давно в толпе истерически всхлипывали женщины.
Протодьякон подходил уже к концу, как к нему на кафедру взобрался
псаломщик с краткой запиской от отца протоиерея: по распоряжению
преосвященнейшего владыки анафемствовать болярина Льва Толстого. "См.
требник, гл. л.", - было приписано в записке.
От долгого чтения у отца Олимпия уже болело горло. Однако он откашлялся
и опять начал: "Благослови, преосвященнейший владыко". Скорее он не
расслышал, а угадал слабое бормотание старенького архиерея:
"Протодиаконство твое да благословит господь бог наш, анафемствовати
богохульника и отступника от веры Христовой, блядословно отвергающего
святые тайны господни болярина Льва Толстого. Во имя отца, и сына, и
святаго духа".
И вдруг Олимпий почувствовал, что волосы у него на голове топорщатся в
разные стороны и стали тяжелыми и жесткими, точно из стальной проволоки. И
в тот же момент с необыкновенной ясностью всплыли прекрасные слова
вчерашней повести:
"...Очнувшись, Ерошка поднял голову и начал пристально всматриваться в
ночных бабочек, которые вились над колыхавшимся огнем свечи и попадали в
него.
- Дура, дура! - заговорил он. - Куда летишь? Дура! Дура! - Он
приподнялся и своими толстыми пальцами стал отгонять бабочек.
- Сгоришь, дурочка, вот сюда лети, места много, - приговаривал он
нежным голосом, стараясь своими толстыми пальцами учтиво поймать ее за
крылышки и выпустить. - Сама себя губишь, а я тебя жалею".
"Боже мой, кого это я проклинаю? - думал в ужасе дьякон. - Неужели его?
Ведь я же всю ночь проплакал от радости, от умиления, от нежности".
Но, покорный тысячелетней привычке, он ронял ужасные, потрясающие слова
проклятия, и они падали в толпу, точно удары огромного медного колокола...
...Бывший поп Никита и чернцы Сергий, Савватий да Савватий же, Дорофей
и Гавриил... святые церковные таинства хулят, а покаяться и покориться
истинной церкви не хощут; все за такое богопротивное дело да будут
прокляти...
Он подождал немного, пока в воздухе не устоится его голос. Теперь он
был красен и весь в поту. По обеим сторонам горла у него вздулись артерии,
каждая в палец толщиной.
"А то раз сидел на воде, смотрю - зыбка сверху плывет. Вовсе целая,
только край отломан. То-то мысли пришли. Чьи такая зыбка? Должно, думаю,
ваши черти солдаты в аул пришли, чеченок побрали, ребеночка убил какой-то
черт: взял за ножки да об угол! Разве не делают так-то? Эх, души нет в
людях! И такие мысли пришли, жалко стало. Думаю: зыбку бросили и бабу
угнали, дом сожгли, а джигит взял ружье, на нашу сторону пошел грабить".
...Хотя искусити дух господень по Симону волхв
Тимошку Акундинова, Стеньку Разина, Ивашку Мазепу, Емельку Пугачева, а
также всех принимающих учение, противное православной вере.
Потом пошли проклятия категорические: не приемлющим благодати
искупления, отмещущим все таинства святые, отвергающим соборы святых отцов
и их предания.
"Помышляющим, яко православнии государи возводятся на престолы не по
особливому от них божию благоволению, и при помазаний дарования святаго
духа к прохождению великого сего звания в них не изливаются, и тако
дерзающим противу их на бунт и измену. Ругающим и хулящим святые иконы". И
на каждый его возглас хор уныло отвечал ему нежными, стонущими,
ангельскими голосами: "Анафема".
Давно в толпе истерически всхлипывали женщины.
Протодьякон подходил уже к концу, как к нему на кафедру взобрался
псаломщик с краткой запиской от отца протоиерея: по распоряжению
преосвященнейшего владыки анафемствовать болярина Льва Толстого. "См.
требник, гл. л.", - было приписано в записке.
От долгого чтения у отца Олимпия уже болело горло. Однако он откашлялся
и опять начал: "Благослови, преосвященнейший владыко". Скорее он не
расслышал, а угадал слабое бормотание старенького архиерея:
"Протодиаконство твое да благословит господь бог наш, анафемствовати
богохульника и отступника от веры Христовой, блядословно отвергающего
святые тайны господни болярина Льва Толстого. Во имя отца, и сына, и
святаго духа".
И вдруг Олимпий почувствовал, что волосы у него на голове топорщатся в
разные стороны и стали тяжелыми и жесткими, точно из стальной проволоки. И
в тот же момент с необыкновенной ясностью всплыли прекрасные слова
вчерашней повести:
"...Очнувшись, Ерошка поднял голову и начал пристально всматриваться в
ночных бабочек, которые вились над колыхавшимся огнем свечи и попадали в
него.
- Дура, дура! - заговорил он. - Куда летишь? Дура! Дура! - Он
приподнялся и своими толстыми пальцами стал отгонять бабочек.
- Сгоришь, дурочка, вот сюда лети, места много, - приговаривал он
нежным голосом, стараясь своими толстыми пальцами учтиво поймать ее за
крылышки и выпустить. - Сама себя губишь, а я тебя жалею".
"Боже мой, кого это я проклинаю? - думал в ужасе дьякон. - Неужели его?
Ведь я же всю ночь проплакал от радости, от умиления, от нежности".
Но, покорный тысячелетней привычке, он ронял ужасные, потрясающие слова
проклятия, и они падали в толпу, точно удары огромного медного колокола...
...Бывший поп Никита и чернцы Сергий, Савватий да Савватий же, Дорофей
и Гавриил... святые церковные таинства хулят, а покаяться и покориться
истинной церкви не хощут; все за такое богопротивное дело да будут
прокляти...
Он подождал немного, пока в воздухе не устоится его голос. Теперь он
был красен и весь в поту. По обеим сторонам горла у него вздулись артерии,
каждая в палец толщиной.
"А то раз сидел на воде, смотрю - зыбка сверху плывет. Вовсе целая,
только край отломан. То-то мысли пришли. Чьи такая зыбка? Должно, думаю,
ваши черти солдаты в аул пришли, чеченок побрали, ребеночка убил какой-то
черт: взял за ножки да об угол! Разве не делают так-то? Эх, души нет в
людях! И такие мысли пришли, жалко стало. Думаю: зыбку бросили и бабу
угнали, дом сожгли, а джигит взял ружье, на нашу сторону пошел грабить".
...Хотя искусити дух господень по Симону волхв