бовые поручни - он всегда боялся, как бы не сломать чего-нибудь по
нечаянности, - поднялся протодьякон на кафедру, откашлялся, потянул из
носа в рот, плюнул через барьер, ущипнул камертон, перешел от до к ре и
начал:
- Благослови, преосвященнейший владыко.
"Нет, подлец регент, - подумал он, - ты при владыке не посмеешь
перевести мне тон". С удовольствием он в эту минуту почувствовал, что его
голос звучит гораздо лучше, чем обыкновенно, переходит свободно из тона в
тон и сотрясает мягкими глубокими вздохами весь воздух собора.
Шел чин православия в первую неделю великого поста. Пока отцу Олимпию
было немного работы. Чтец бубнил неразборчиво псалмы, гнусавил дьякон из
академиков - будущий профессор гомилетики.
Протодьякон время от времени рычал: "Воимем"... "Господу помолимся".
Стоял он на своем возвышении огромный, в золотом, парчовом, негнувшемся
стихаре, с черными с сединой волосами, похожими на львиную гриву, и время
от времени постоянно пробовал голос. Церковь была вся набита какими-то
слезливыми старушонками и седобородыми толстопузыми старичками, похожими
не то на рыбных торговцев, не то на ростовщиков.
"Странно, - вдруг подумал Олимпий, - отчего это у всех женщин лица,
если глядеть в профиль, похожи либо на рыбью морду, либо на куриную
голову... Вот и дьяконица тоже..."
Однако профессиональная привычка заставляла его все время следить за
службой по требнику XVII столетия. Псаломщик кончил молитву: "Всевышний
боже, владыко и создателю всея твари". Наконец - аминь.
Началось утверждение православия.
"Кто бог великий, яко бог наш; ты еси бог, творяй чудеса един".
Распев был крюковой, не особенно ясный. Вообще последование в неделю
православия и чин анафематствования можно видоизменять как угодно. Уже
того достаточно, что святая церковь знает анафематствования, написанные по
специальным поводам: проклятие Ивашке Мазепе, Стеньке Разину, еретикам:
Арию, иконоборцам, протопопу Аввакуму и так далее и так далее.
Но с протодьяконом случилось сегодня что-то странное, чего с ним еще
никогда не бывало. Правда, его немного развезло от той водки, которую ему
утром поднесла жена.
Почему-то его мысли никак не могли отвязаться от той повести, которую
он читал в прошедшую ночь, и постоянно в его уме, с необычайной яркостью,
всплывали простые, прелестные и бесконечно увлекательные образы. Но,
безошибочно следуя привычке, он уже окончил символ веры, сказал "аминь" и
по древнему ключевому распеву возгласил: "Сия вера апостольская, сия вера
отеческая, сия вера православная, сия вера вселенную утверди".
Архиепископ был большой формалист, педант и капризник. Он никогда не
позволял пропускать ни одного текста ни из канона преблаженного отца и
пастыря Андрея Критского, ни из чина погребения, ни из других служб. И
отец Олимпий, равнодушно сотрясая своим львиным ревом собор и заставляя
тонким дребезжащим звуком звенеть стеклышки на люстрах, проклял,
анафемствовал и отлучил от церкви: иконоборцев, всех древних еретиков,
начиная с Ария, всех держащихся учения Итала, немонаха Нила,
Константина-Булгариса и Ириника, Варлаама и Акиндина, Геронтия и Исаака
Аргира, проклял обидящих церковь, магометан, богомолов, жидовствующих,
проклял хулящих праздник благовещения, корчемников, обижающих вдов и
сирот, русских раскольников, бунтовщиков и изменников:
нечаянности, - поднялся протодьякон на кафедру, откашлялся, потянул из
носа в рот, плюнул через барьер, ущипнул камертон, перешел от до к ре и
начал:
- Благослови, преосвященнейший владыко.
"Нет, подлец регент, - подумал он, - ты при владыке не посмеешь
перевести мне тон". С удовольствием он в эту минуту почувствовал, что его
голос звучит гораздо лучше, чем обыкновенно, переходит свободно из тона в
тон и сотрясает мягкими глубокими вздохами весь воздух собора.
Шел чин православия в первую неделю великого поста. Пока отцу Олимпию
было немного работы. Чтец бубнил неразборчиво псалмы, гнусавил дьякон из
академиков - будущий профессор гомилетики.
Протодьякон время от времени рычал: "Воимем"... "Господу помолимся".
Стоял он на своем возвышении огромный, в золотом, парчовом, негнувшемся
стихаре, с черными с сединой волосами, похожими на львиную гриву, и время
от времени постоянно пробовал голос. Церковь была вся набита какими-то
слезливыми старушонками и седобородыми толстопузыми старичками, похожими
не то на рыбных торговцев, не то на ростовщиков.
"Странно, - вдруг подумал Олимпий, - отчего это у всех женщин лица,
если глядеть в профиль, похожи либо на рыбью морду, либо на куриную
голову... Вот и дьяконица тоже..."
Однако профессиональная привычка заставляла его все время следить за
службой по требнику XVII столетия. Псаломщик кончил молитву: "Всевышний
боже, владыко и создателю всея твари". Наконец - аминь.
Началось утверждение православия.
"Кто бог великий, яко бог наш; ты еси бог, творяй чудеса един".
Распев был крюковой, не особенно ясный. Вообще последование в неделю
православия и чин анафематствования можно видоизменять как угодно. Уже
того достаточно, что святая церковь знает анафематствования, написанные по
специальным поводам: проклятие Ивашке Мазепе, Стеньке Разину, еретикам:
Арию, иконоборцам, протопопу Аввакуму и так далее и так далее.
Но с протодьяконом случилось сегодня что-то странное, чего с ним еще
никогда не бывало. Правда, его немного развезло от той водки, которую ему
утром поднесла жена.
Почему-то его мысли никак не могли отвязаться от той повести, которую
он читал в прошедшую ночь, и постоянно в его уме, с необычайной яркостью,
всплывали простые, прелестные и бесконечно увлекательные образы. Но,
безошибочно следуя привычке, он уже окончил символ веры, сказал "аминь" и
по древнему ключевому распеву возгласил: "Сия вера апостольская, сия вера
отеческая, сия вера православная, сия вера вселенную утверди".
Архиепископ был большой формалист, педант и капризник. Он никогда не
позволял пропускать ни одного текста ни из канона преблаженного отца и
пастыря Андрея Критского, ни из чина погребения, ни из других служб. И
отец Олимпий, равнодушно сотрясая своим львиным ревом собор и заставляя
тонким дребезжащим звуком звенеть стеклышки на люстрах, проклял,
анафемствовал и отлучил от церкви: иконоборцев, всех древних еретиков,
начиная с Ария, всех держащихся учения Итала, немонаха Нила,
Константина-Булгариса и Ириника, Варлаама и Акиндина, Геронтия и Исаака
Аргира, проклял обидящих церковь, магометан, богомолов, жидовствующих,
проклял хулящих праздник благовещения, корчемников, обижающих вдов и
сирот, русских раскольников, бунтовщиков и изменников: