ролевским
повелением, и с готовностью отдали государственной страже все зеркала и даже
зеркальные осколки. Правда, шутники не воздержались от веселой демонстрации,
пройдя мимо дворца с взлохмаченными волосами и с лицами, вымазанными грязью.
Но когда народ смеется, даже с оттенком сатиры, монарх может спать спокойно.
Жертва, принесенная королю поданными, была тем значительнее, что все
горные ручьи и ручейки Эрнотерры были очень быстры и потому не отражали
предметов.
Принцессе Эрне шел пятнадцатый год. Она была крепкой, сильной девушкой
и такой высокой, что превышала на целую голову самого рослого мужчину. Была
одинаково искусна как в вышивании легких тканей, так и в игре на арфе... В
бросании мяча не имела соперников и ходила по горным обрывам, как дикая
коза. Доброта, участие, справедливость, сострадание изливались из нее,
подобно лучам, дающим вокруг свет, тепло и радость. Никогда не уставала она
в помощи больным, старым и бедным. Умела перевязывать раны и знала действие
и природу лечебных трав. Истинный дар небесного царя земным королям
заключался в ее чудесных руках: возлагая их на золотушных и страдающих
падучей, она излечивала эти недуги. Народ боготвороил уе и повсюду провожал
благословениями. Но часто, очень часто ловила на себе чуткая Эрна бегучие
взгляды, в которых ей чуствовалась жалость, тайное соболезнование...
"Может быть я не такая, как все?" - думала принцесса и спрашивала своих
фрейлен:
- Скажите мне, дорогие подруги, красива я или нет?
И так как в Эрнотерре никто не лгал, то придворные девицы отвечали ей
чистосердечно:
- Вас нельзя назвать красавицей, но бесспорно вы милее, умнее и добрее
всех девушек и дам на свете. Поверьте, то же самое скажет вам и тот человек,
которому суждено будет стать вашим мужем. А ведь мы, женщины плохие судьи в
женских прелестях.
И верно: им было трудно судить о наружности Эрны. Ни ростом, ни телом,
ни сложением, ни чертами лица - ничем она не была хоть отдаленно похожа на
женщин Эрнотерры.
Тот день, когда Эрне исполнилось пятнадцать лет, - срок девической
зрелости по законам страны, - был отпразнован во дворце роскошным обедом и
великолепным балом. А на следующее утро добросердечная Эрна собрала в ручную
корзину кое-какие редкие лакомства, оставшиеся от вчерашнего пира , и, надев
корзину на локоть, пошла в горы, мили за четыре, навестить свою кормилицу, к
которой она была очень горячо привязана. Против обыкновения, ранняя прогулка
и чистый горный воздух не веселили ее. Мысли все вращались около странных
наблюдений, сделанных ее на вчерашнем балу. Душа Эрны была ясна и невинна,
как вечный горный снег, но женский инстинкт, зоркий глаз и цветущий возраст
подсказали ей многое. От нее не укрылись те взгляды томности, которые
устремляли друг на друга танцевавшие юноши и девушки. Но ни один такой
говорящий взор не останавливался на ней: лишь покорность, преданность,
утонченную вежливость читала она в почтительных улыбках и низких поклонах. И
всегда этот неизбежный, этот ужасный оттенок сожаления! Неужели я в самом
деле так безобразна? Неужели я урод, страшилище, внушающее отвращение, и
никто мне не смеет сказать об этом?
В таких печальных размышлениях дошла Эрна до дома кормилицы и
постучалась, но не получив ответа, открыла дверь ( в стране еще не знали
замков) и вошла внутрь, чтобы обождать
повелением, и с готовностью отдали государственной страже все зеркала и даже
зеркальные осколки. Правда, шутники не воздержались от веселой демонстрации,
пройдя мимо дворца с взлохмаченными волосами и с лицами, вымазанными грязью.
Но когда народ смеется, даже с оттенком сатиры, монарх может спать спокойно.
Жертва, принесенная королю поданными, была тем значительнее, что все
горные ручьи и ручейки Эрнотерры были очень быстры и потому не отражали
предметов.
Принцессе Эрне шел пятнадцатый год. Она была крепкой, сильной девушкой
и такой высокой, что превышала на целую голову самого рослого мужчину. Была
одинаково искусна как в вышивании легких тканей, так и в игре на арфе... В
бросании мяча не имела соперников и ходила по горным обрывам, как дикая
коза. Доброта, участие, справедливость, сострадание изливались из нее,
подобно лучам, дающим вокруг свет, тепло и радость. Никогда не уставала она
в помощи больным, старым и бедным. Умела перевязывать раны и знала действие
и природу лечебных трав. Истинный дар небесного царя земным королям
заключался в ее чудесных руках: возлагая их на золотушных и страдающих
падучей, она излечивала эти недуги. Народ боготвороил уе и повсюду провожал
благословениями. Но часто, очень часто ловила на себе чуткая Эрна бегучие
взгляды, в которых ей чуствовалась жалость, тайное соболезнование...
"Может быть я не такая, как все?" - думала принцесса и спрашивала своих
фрейлен:
- Скажите мне, дорогие подруги, красива я или нет?
И так как в Эрнотерре никто не лгал, то придворные девицы отвечали ей
чистосердечно:
- Вас нельзя назвать красавицей, но бесспорно вы милее, умнее и добрее
всех девушек и дам на свете. Поверьте, то же самое скажет вам и тот человек,
которому суждено будет стать вашим мужем. А ведь мы, женщины плохие судьи в
женских прелестях.
И верно: им было трудно судить о наружности Эрны. Ни ростом, ни телом,
ни сложением, ни чертами лица - ничем она не была хоть отдаленно похожа на
женщин Эрнотерры.
Тот день, когда Эрне исполнилось пятнадцать лет, - срок девической
зрелости по законам страны, - был отпразнован во дворце роскошным обедом и
великолепным балом. А на следующее утро добросердечная Эрна собрала в ручную
корзину кое-какие редкие лакомства, оставшиеся от вчерашнего пира , и, надев
корзину на локоть, пошла в горы, мили за четыре, навестить свою кормилицу, к
которой она была очень горячо привязана. Против обыкновения, ранняя прогулка
и чистый горный воздух не веселили ее. Мысли все вращались около странных
наблюдений, сделанных ее на вчерашнем балу. Душа Эрны была ясна и невинна,
как вечный горный снег, но женский инстинкт, зоркий глаз и цветущий возраст
подсказали ей многое. От нее не укрылись те взгляды томности, которые
устремляли друг на друга танцевавшие юноши и девушки. Но ни один такой
говорящий взор не останавливался на ней: лишь покорность, преданность,
утонченную вежливость читала она в почтительных улыбках и низких поклонах. И
всегда этот неизбежный, этот ужасный оттенок сожаления! Неужели я в самом
деле так безобразна? Неужели я урод, страшилище, внушающее отвращение, и
никто мне не смеет сказать об этом?
В таких печальных размышлениях дошла Эрна до дома кормилицы и
постучалась, но не получив ответа, открыла дверь ( в стране еще не знали
замков) и вошла внутрь, чтобы обождать