полупоклон, ну, в крайности, даже глубокий, черт побери,
поклон?
Так мы с Марией и остались одни в шумной, людной, .
пестрой Марсели. Отношения мои с сотрудниками стали вежливо
деловыми, хотя порою мне казалось, что я читаю в их случайных
взглядах подозрительный и ядовитый вопрос: "А уж не состоишь ли
ты на содержании у женщины?" Страшный вопрос для мужчины!
Вот почему я бесконечно обрадовался, когда бельгийское
общество купило мой патент на новый гидравлический пресс и я
получил деньги, для меня в то время довольно большие.
Был, впрочем, один человек, который казался мне искренно
привязанным к Марии и глубоко ее уважавший. Это -- главный
директор нашего завода, господин де Ремильяк, старый, сухой
гасконец, с серебряной узкой бородой и пламенными черными
глазами. Он говорил о мадам Дюран с рыцарской почтительностью.
Каждый раз, когда он спрашивал меня о ее здоровье или посылал
ей поклон, то, называя ее имя, он неизменно приподнимал свою
каскетку. Гораздо позже я узнал, что де Ремильяк был большим
другом ее покойного отца и что он вел все денежные дела Марии.
Между прочим, часть ее состояния была в акциях нашего завода.
В первые месяцы я совсем не чувствовал отсутствия мужской
свободной компании. Видишь ли: есть у татар такое словечко
"хардаш", что значит, товарищ, друг. Но у них товарищи бываю*
разного рода: товарищ по войне, товарищ по торговле, товарищ по
пирушке... Есть также и товарищ по путешествию, спутник. Он
называется киль-хардаш, и им очень дорожат, если он имеет все
добрые качества своего звания. Так вот, Мария как раз была
чудеснейшим киль-хардашем.
Она обладала той быстротой, четкостью и понятливостью
взгляда, которые бог посылает как редчайший дар талантливым
художникам и писателям, но гораздо щедрее, чем А1ы думаем,
раздает женщинам, умным и искренно любящим жизнь. Ее наблюдения
были верны, а замечания остры и забавны, но никогда не злы.
Мы любили путешествовать наудачу. Брали карту Прованса:
кто-нибудь из нас, зажмурив Глаза, тыкал пальцем куда попало, и
какой город или городишко оказывался под пальцем, туда мы и
ехали в ближайшую субботу. Прованс неистощим в своих красотах.
Странно: чаще всего в этом гаданье выпадал у нас городок с
весьма забавным названием: Cheval-Blanc -- Белая Лошадь! Но он
был точно заколдован: всегда нам что-нибудь мешало открыть его.
Мария однажды сказала о нем очень мило:
-- Ты знаешь, как я себе рисую этот таинственный город?
Там давно уже нет ни одного живого существа. Плющом повиты
развалины старых римских домов и разбитых колонн. А на площади
высится лошадь из белого мрамора, раз в десять выше
натурального конского роста. Крошечные жесткие колючие
кустарнички, и кричат цикады... и больше ничего нет. Но я
думаю, что ночью, при лунном свете, там должно быть страшно...
Удивительно: этот неведомый городок всегда тревожил мое
воображение каким-то смутным предчувствием. Не суждено ли мне
умереть в нем? Не ждет ли меня радость? Или, может быть,
глубокое горе? Судьба бежит, бежит, и горе тому, кто по лени
или по глупости отстал от ее волшебного бега. Догнать ее
нельзя.
Незабвенные жаркие дни под южным солнцем; сладостные ночи
под черным небом, усеянным густо, до пресыщения, дрожащими
южными звездами. Прохладная тихая полутьма и строгий
поклон?
Так мы с Марией и остались одни в шумной, людной, .
пестрой Марсели. Отношения мои с сотрудниками стали вежливо
деловыми, хотя порою мне казалось, что я читаю в их случайных
взглядах подозрительный и ядовитый вопрос: "А уж не состоишь ли
ты на содержании у женщины?" Страшный вопрос для мужчины!
Вот почему я бесконечно обрадовался, когда бельгийское
общество купило мой патент на новый гидравлический пресс и я
получил деньги, для меня в то время довольно большие.
Был, впрочем, один человек, который казался мне искренно
привязанным к Марии и глубоко ее уважавший. Это -- главный
директор нашего завода, господин де Ремильяк, старый, сухой
гасконец, с серебряной узкой бородой и пламенными черными
глазами. Он говорил о мадам Дюран с рыцарской почтительностью.
Каждый раз, когда он спрашивал меня о ее здоровье или посылал
ей поклон, то, называя ее имя, он неизменно приподнимал свою
каскетку. Гораздо позже я узнал, что де Ремильяк был большим
другом ее покойного отца и что он вел все денежные дела Марии.
Между прочим, часть ее состояния была в акциях нашего завода.
В первые месяцы я совсем не чувствовал отсутствия мужской
свободной компании. Видишь ли: есть у татар такое словечко
"хардаш", что значит, товарищ, друг. Но у них товарищи бываю*
разного рода: товарищ по войне, товарищ по торговле, товарищ по
пирушке... Есть также и товарищ по путешествию, спутник. Он
называется киль-хардаш, и им очень дорожат, если он имеет все
добрые качества своего звания. Так вот, Мария как раз была
чудеснейшим киль-хардашем.
Она обладала той быстротой, четкостью и понятливостью
взгляда, которые бог посылает как редчайший дар талантливым
художникам и писателям, но гораздо щедрее, чем А1ы думаем,
раздает женщинам, умным и искренно любящим жизнь. Ее наблюдения
были верны, а замечания остры и забавны, но никогда не злы.
Мы любили путешествовать наудачу. Брали карту Прованса:
кто-нибудь из нас, зажмурив Глаза, тыкал пальцем куда попало, и
какой город или городишко оказывался под пальцем, туда мы и
ехали в ближайшую субботу. Прованс неистощим в своих красотах.
Странно: чаще всего в этом гаданье выпадал у нас городок с
весьма забавным названием: Cheval-Blanc -- Белая Лошадь! Но он
был точно заколдован: всегда нам что-нибудь мешало открыть его.
Мария однажды сказала о нем очень мило:
-- Ты знаешь, как я себе рисую этот таинственный город?
Там давно уже нет ни одного живого существа. Плющом повиты
развалины старых римских домов и разбитых колонн. А на площади
высится лошадь из белого мрамора, раз в десять выше
натурального конского роста. Крошечные жесткие колючие
кустарнички, и кричат цикады... и больше ничего нет. Но я
думаю, что ночью, при лунном свете, там должно быть страшно...
Удивительно: этот неведомый городок всегда тревожил мое
воображение каким-то смутным предчувствием. Не суждено ли мне
умереть в нем? Не ждет ли меня радость? Или, может быть,
глубокое горе? Судьба бежит, бежит, и горе тому, кто по лени
или по глупости отстал от ее волшебного бега. Догнать ее
нельзя.
Незабвенные жаркие дни под южным солнцем; сладостные ночи
под черным небом, усеянным густо, до пресыщения, дрожащими
южными звездами. Прохладная тихая полутьма и строгий