ением в зеркале и
улыбалась радостно то себе, то мне.
-- Давать в любви обещания и клятвы... разве это не грех
перед богом, разве это не тяжкое оскорбление любви? Хуже этого,
пожалуй, только ревность. Недаром в Швеции ее называют черной
болезнью. Ты ревнуешь, значит, ты не веришь моей любви и,
значит, хочешь любить меня насильно, против моей воли и против
моего желания. Нет, уже лучше сразу конец. Обида -- плохая
помощница любви.
Или, например: вот прошло некоторое время, и скучны тебе
стали, приелись мои ласки. Вместо праздника любви наступили
утомительные, мутные будни. Скажи мне прямо и просто, как
другу: прощай. Поцелуемся в последний раз и разойдемся. Что за
ужас, когда один не любит, а другой вымаливает любовь, как
назойливый нищий!
Ну, вот и все, Мишика, что я хотела сказать. Пусть это
будет наш брачный контракт, или, если хочешь, наша конституция,
или еще: первая глава в катехизисе любви.
Она подошла ко мне, обняла меня, прильнула губами к моим
губам и стала говорить шепотом, и слова ее были как быстрые
поцелуи:
-- Под этим договором подписываюсь я, Мария: и вот эти
руки, эти глаза, эти губы, и все, что есть у меня в сердце и в
душе, принадлежит тебе, Мишика, пока мы любим друг Друга. И я
ответил также шепотом:
-- Этот договор подписываю и я, твой собственный покорный
Мишика.
Глава VI. "КОЛЬЯ"
-- Знаешь ли что, мой дружок? Этот самовлюбленный
карачаевский барашек мне совсем надоел своей бестолковостью.
Давай-ка перекочуем отсюда? Тут недалеко, за углом, я знаю один
укромный кабачок, где дают превосходный кофе и настоящий
английский ямайский ром. Garson, addition!8 Не стоит
благодарности, Нарцисс Тулузский. Voire!9
* * *
-- Я был дружен с этой женщиной год и четыре месяца.
Заметь, я говорю -- дружен, потому что не могу сказать --
близок: в свою душу она меня не пустила и почти никогда не
пускала. Не смею также сказать, что жил с нею. Она испытывала
брезгливый ужас при одной мысли о том, что два свободных
человека -- мужчина и женщина -- могут жить в течение многих
лет совместно, каждые сутки, с утра до вечера и с вечера до
утра, делясь едою и питьем, ванной и спальней, мыслями, снами,
и вкусами, и отдыхом, развлечениями, деньгами и горестями,
газетами, книгами и письмами, и так далее вплоть до ночных
туфель, зубной щетки и носового платка... Брр!.. И эта тесная
жизнь длится до тех пор, пока оба не потеряют окончательно всю
прелесть и оригинальность своей личности, пока любовь, в
которой ежедневная привычка погасила стремительные восторги, не
станет регулярной необходимостью или чуть-чуть приятным
удовольствием, которое, впрочем, так легко заменимо ложей в
опере или интересным сеансом в синема.
Я передаю не ее слова, а только смысл ее слов. Ее речь
бывала всегда мягка и осторожна. Однажды я спросил ее:
-- А как же быть, если... дети?
Она глубоко, глубоко вздохнула. Потом, помолчав немного,
сказала печальным голосом:
-- Вот именно, этого я и не знаю. Я никогда бы не
осмелилась противиться законам природы. Но богу, должно быть,
неугодно послать мне такое счастье. Я не могу себе представить,
что бы я думала, чувствовала и делала, ставши матерью. Но,
прости меня, мне немножко тяжело говорить об этом...
Да, должен сказать,
улыбалась радостно то себе, то мне.
-- Давать в любви обещания и клятвы... разве это не грех
перед богом, разве это не тяжкое оскорбление любви? Хуже этого,
пожалуй, только ревность. Недаром в Швеции ее называют черной
болезнью. Ты ревнуешь, значит, ты не веришь моей любви и,
значит, хочешь любить меня насильно, против моей воли и против
моего желания. Нет, уже лучше сразу конец. Обида -- плохая
помощница любви.
Или, например: вот прошло некоторое время, и скучны тебе
стали, приелись мои ласки. Вместо праздника любви наступили
утомительные, мутные будни. Скажи мне прямо и просто, как
другу: прощай. Поцелуемся в последний раз и разойдемся. Что за
ужас, когда один не любит, а другой вымаливает любовь, как
назойливый нищий!
Ну, вот и все, Мишика, что я хотела сказать. Пусть это
будет наш брачный контракт, или, если хочешь, наша конституция,
или еще: первая глава в катехизисе любви.
Она подошла ко мне, обняла меня, прильнула губами к моим
губам и стала говорить шепотом, и слова ее были как быстрые
поцелуи:
-- Под этим договором подписываюсь я, Мария: и вот эти
руки, эти глаза, эти губы, и все, что есть у меня в сердце и в
душе, принадлежит тебе, Мишика, пока мы любим друг Друга. И я
ответил также шепотом:
-- Этот договор подписываю и я, твой собственный покорный
Мишика.
Глава VI. "КОЛЬЯ"
-- Знаешь ли что, мой дружок? Этот самовлюбленный
карачаевский барашек мне совсем надоел своей бестолковостью.
Давай-ка перекочуем отсюда? Тут недалеко, за углом, я знаю один
укромный кабачок, где дают превосходный кофе и настоящий
английский ямайский ром. Garson, addition!8 Не стоит
благодарности, Нарцисс Тулузский. Voire!9
* * *
-- Я был дружен с этой женщиной год и четыре месяца.
Заметь, я говорю -- дружен, потому что не могу сказать --
близок: в свою душу она меня не пустила и почти никогда не
пускала. Не смею также сказать, что жил с нею. Она испытывала
брезгливый ужас при одной мысли о том, что два свободных
человека -- мужчина и женщина -- могут жить в течение многих
лет совместно, каждые сутки, с утра до вечера и с вечера до
утра, делясь едою и питьем, ванной и спальней, мыслями, снами,
и вкусами, и отдыхом, развлечениями, деньгами и горестями,
газетами, книгами и письмами, и так далее вплоть до ночных
туфель, зубной щетки и носового платка... Брр!.. И эта тесная
жизнь длится до тех пор, пока оба не потеряют окончательно всю
прелесть и оригинальность своей личности, пока любовь, в
которой ежедневная привычка погасила стремительные восторги, не
станет регулярной необходимостью или чуть-чуть приятным
удовольствием, которое, впрочем, так легко заменимо ложей в
опере или интересным сеансом в синема.
Я передаю не ее слова, а только смысл ее слов. Ее речь
бывала всегда мягка и осторожна. Однажды я спросил ее:
-- А как же быть, если... дети?
Она глубоко, глубоко вздохнула. Потом, помолчав немного,
сказала печальным голосом:
-- Вот именно, этого я и не знаю. Я никогда бы не
осмелилась противиться законам природы. Но богу, должно быть,
неугодно послать мне такое счастье. Я не могу себе представить,
что бы я думала, чувствовала и делала, ставши матерью. Но,
прости меня, мне немножко тяжело говорить об этом...
Да, должен сказать,