во вторник, взял по телеграфу отпуск.
Эти дни навсегда, неизгладимо врезались в моей памяти. Я помню
каждое слово, каждую улыбку; теперь это -- моя тайная шкатулка
с сокровищами...
Не знаю, может быть, было бы и некстати, что я заговорил о
суперкарго, но мне это казалось каким-то неизбежным долгом. Я
рассказал ей о нашем искреннем примирении, о его красивом
мужестве, о его благоговении перед ней и о том, как он
благословлял ее имя. Когда я упомянул о его предчувствии
близкой смерти, мне показалось, что она побледнела. Немного
помолчав, она сказала:
-- Надо, чтобы ты знал все. Почти год назад я его любила.
И он любил меня. Нам пришлось надолго расстаться. Он должен был
идти в кругосветное путешествие. Мы не давали друг другу клятв
во взаимной вечной верности. Такие клятвы -- смешной и обидный
вздор. Я сказала только, что буду ждать его возвращения и до
этого срока не полюблю никого. Первое время я, правда, немного
тосковала. Но не умею сказать почему -- время ли постепенно
заглушало мои чувства, или любовь моя к нему была не очень
глубока -- образ его скоро стал как-то стушевываться в моем
воображении, расплываться, исчезать. Наконец, я позабыла его
лицо. Я старалась воскресить в памяти наши счастливые часы и
минуты... и не могла. Я поняла, что не люблю его больше. Он
знал меня. Он верил мне. Он знал, что никакая сила не заставила
бы меня изменить ему в его отсутствие.
Я тебе должна признаться -- хотя это мне немножко и
стыдно,-- что когда я увидела тебя в первый раз, то мгновенно
почувствовала, что ты будешь моей радостью и я буду твоей
радостью. Нет, нет, я себя не воображала какой-то
победительницей, хищницей, соблазнительницей, но я ясно
почувствовала, что очень скоро наши сердца забьются в один
такт, близко-близко друг к другу. Ах! эти первые, быстрые, как
искра в темноте, летучие предчувствия! Они вернее, чем годы
знакомства.
Мне трудно было удерживать себя, и я сделала несколько
маленьких глупостей вчера.
Ты простил меня. Но все-таки я не изменила. В любви, даже
в прошлой, нет места лжи.
Я ему сказала, что люблю тебя. Он сразу покорился судьбе.
Это не я заставила его подняться к тебе. Он сам понял свою
вину. Он принял тебя за обыкновенного нагловатого искателя
приключений, и когда ты поцеловал мою руку -- это показалось
Джиованни вызовом ему и неуважением ко мне...
Легкая, почти неуловимая вуаль печали скользнула по ее
лицу и прошла. Она сказала:
-- Довольно о нем! Не правда ли? Его нет между нами. Я
согласился. Да. Но горька и тяжела мне была эта странная
минута, когда вся Марсель, глубоко погруженная в темноту ночи,
беззвучно спала. Я невольно снова вспомнил моего
предшественника таким, каким я его видел у меня, при прощании,
и невольно подумал о себе. Я себя увидел грузным, с ленивой
перевалкой, серые глаза широко расставлены в стороны, курчавые
соломенные волосы, бычий лоб... И на сколько лет он был моложе
меня!..
А на рассвете, в косых золотых лучах утреннего солнца,
она, после бессонной ночи, вдруг так похорошела, так порозовела
и посвежела, ну вот как будто бы она в это утро каталась на
коньках и пришла домой, вся благоухающая снегом и здоровьем.
Она сидела перед зеркалом, прибирала свои бронзовые волосы
и говорила не со мной, а с моим отраж
Эти дни навсегда, неизгладимо врезались в моей памяти. Я помню
каждое слово, каждую улыбку; теперь это -- моя тайная шкатулка
с сокровищами...
Не знаю, может быть, было бы и некстати, что я заговорил о
суперкарго, но мне это казалось каким-то неизбежным долгом. Я
рассказал ей о нашем искреннем примирении, о его красивом
мужестве, о его благоговении перед ней и о том, как он
благословлял ее имя. Когда я упомянул о его предчувствии
близкой смерти, мне показалось, что она побледнела. Немного
помолчав, она сказала:
-- Надо, чтобы ты знал все. Почти год назад я его любила.
И он любил меня. Нам пришлось надолго расстаться. Он должен был
идти в кругосветное путешествие. Мы не давали друг другу клятв
во взаимной вечной верности. Такие клятвы -- смешной и обидный
вздор. Я сказала только, что буду ждать его возвращения и до
этого срока не полюблю никого. Первое время я, правда, немного
тосковала. Но не умею сказать почему -- время ли постепенно
заглушало мои чувства, или любовь моя к нему была не очень
глубока -- образ его скоро стал как-то стушевываться в моем
воображении, расплываться, исчезать. Наконец, я позабыла его
лицо. Я старалась воскресить в памяти наши счастливые часы и
минуты... и не могла. Я поняла, что не люблю его больше. Он
знал меня. Он верил мне. Он знал, что никакая сила не заставила
бы меня изменить ему в его отсутствие.
Я тебе должна признаться -- хотя это мне немножко и
стыдно,-- что когда я увидела тебя в первый раз, то мгновенно
почувствовала, что ты будешь моей радостью и я буду твоей
радостью. Нет, нет, я себя не воображала какой-то
победительницей, хищницей, соблазнительницей, но я ясно
почувствовала, что очень скоро наши сердца забьются в один
такт, близко-близко друг к другу. Ах! эти первые, быстрые, как
искра в темноте, летучие предчувствия! Они вернее, чем годы
знакомства.
Мне трудно было удерживать себя, и я сделала несколько
маленьких глупостей вчера.
Ты простил меня. Но все-таки я не изменила. В любви, даже
в прошлой, нет места лжи.
Я ему сказала, что люблю тебя. Он сразу покорился судьбе.
Это не я заставила его подняться к тебе. Он сам понял свою
вину. Он принял тебя за обыкновенного нагловатого искателя
приключений, и когда ты поцеловал мою руку -- это показалось
Джиованни вызовом ему и неуважением ко мне...
Легкая, почти неуловимая вуаль печали скользнула по ее
лицу и прошла. Она сказала:
-- Довольно о нем! Не правда ли? Его нет между нами. Я
согласился. Да. Но горька и тяжела мне была эта странная
минута, когда вся Марсель, глубоко погруженная в темноту ночи,
беззвучно спала. Я невольно снова вспомнил моего
предшественника таким, каким я его видел у меня, при прощании,
и невольно подумал о себе. Я себя увидел грузным, с ленивой
перевалкой, серые глаза широко расставлены в стороны, курчавые
соломенные волосы, бычий лоб... И на сколько лет он был моложе
меня!..
А на рассвете, в косых золотых лучах утреннего солнца,
она, после бессонной ночи, вдруг так похорошела, так порозовела
и посвежела, ну вот как будто бы она в это утро каталась на
коньках и пришла домой, вся благоухающая снегом и здоровьем.
Она сидела перед зеркалом, прибирала свои бронзовые волосы
и говорила не со мной, а с моим отраж